В Сере-Поле-Зохабе всё было совсем не так, как мне представлялось. Город больше всего напоминал разрушенную деревню, где все дома стояли в руинах. Не работал ни один магазин – все были с опущенными жалюзями, искорёженными или пробитыми от взрывов. Улицы были завалены землёй, асфальт разбит и поэтому, когда машина попадала в пробоину на дороге, мы сильно бились головами о потолок салона.

Наша машина проехала по тихим, безлюдным улицам. Вдоль дороги начали попадаться редкие магазинчики, где продавались фрукты, овощи, мясо и кое-какие хозяйственные товары.

– Здесь город призраков, – сказала я.

Самад мотнул головой:

– Это же район боевых действий.

Вскоре мы приехали в гарнизон Абузар. Перед воротами Самад вышел из машины и показал своё удостоверение дежурному, стоявшему у ворот КПП. Перекинувшись с ним несколькими фразами, муж вернулся и сел за руль, а дежурный заглянул в машину, посмотрел на меня и детей, после чего разрешил машине проехать. Чуть дальше стоял ещё один часовой. Самад опять остановился, но на этот раз не вышел из машины: через окно показал своё удостоверение и поехал дальше.

Вокруг было очень шумно. Мы с детьми во все глаза смотрели на танки и солдат КСИР, казавшихся нам на одно лицо.

– Ты боишься?! – крикнул мне Самад.

Я пожала плечами и ответила:

– Нет.

– Это место напоминает мне Каеш. Когда я здесь, у меня такое чувство, будто я нахожусь в одной из наших деревень.

Самад остановился перед каким-то зданием в несколько этажей, вышел из машины, взял Мехди на руки и произнёс:

– Приехали.

Мы поднялись по лестнице. На стенах и самой лестнице виднелись разные надписи.

– Это ребята оставляют на память, – пояснил муж.

В коридоре первого этажа находилось множество соседствовавших друг с другом комнат с одинаковыми железными дверями. На втором этаже Самад повернул налево, и мы последовали за ним. Он остановился перед одной из дверей и сказал:

– Это наша комната.

Внутри на полу были постелены тёмно-серые половики. Самад поставил Мехди на один из них, ушёл и скоро вернулся с телевизором в руках.

В углу комнаты в куче лежало несколько армейских одеял и подушек. Затем я обратила внимание на большое окно, выходившее во двор гарнизона. Самад взял одно одеяло и сказал:

– Пока мы завесим окно этим одеялом, а потом, милая, ты сделаешь какую-нибудь занавеску на свой вкус.

Дети с удивлением рассматривали комнату. Я положила сумки с одеждой посредине и последовала за Самадом, который взял старших детей и показал им туалет, ванную и кухню, а затем снова ушёл. Когда муж вернулся, лица детей были уже умыты. В руках у него был графин с водой и стакан. Он поставил их посреди комнаты и сказал:

– Я пойду за ужином.

Первое время Самад приходил обедать с нами. Через несколько дней прибыли другие офицеры со своими семьями и каждая разместилась в одной из комнат. Рядом с нами жил один офицер с женой, которая была на втором месяце беременности. По утрам мы просыпались от её приступов токсикоза. Муж не приходил с ней обедать, поэтому однажды Самад сказал:

– С сегодняшнего дня я тоже не приду обедать, а ты сходи к той женщине, чтобы пообедать вместе и чтобы бедная не чувствовала себя одинокой.

Жизнь в гарнизоне Абузар при всех её неудобствах пришлась мне по вкусу, хотя не проходило и дня, чтобы издалека или поблизости не доносились взрывы и самолёты не бомбили окрестности. Когда в Хамадане объявляли «красный» уровень опасности, мы в страхе бежали в укрытие, поэтому здесь эти звуки казались нам привычными.

Однажды я проснулась посреди ночи от выстрелов гарнизонной артиллерии. Грохот был такой страшной силы, что разбудил Самию и она заплакала. От её плача проснулись Хадиджа, Масума и Мехди. На ночь мы отодвигали с окна шерстяное одеяло, поэтому увидели, как в небе на близком расстоянии от нас пролетел самолёт. У меня началась паника. Схватив Самию и забившись с ней в угол, я крикнула мужу:

– Самад! Хватай детей. Скорей сюда! Самолёт! Сейчас будет бомбить.

Самад подошёл к окну и рассмеялся:

– Где самолёт?! Ты что шумишь? Всё в порядке.

Самолёт всё ещё был в небе. Можно было отчётливо слышать даже гул его двигателя. Муж продолжал шутить и посмеиваться надо мной, а я недоумевала из-за его шуток и вся тряслась от страха.

Всё выяснилось на следующий день, когда Самад вернулся в хорошем настроении.

– Помнишь самолёт прошлой ночью?! Ребята его подбили, а лётчика взяли в плен.

– Ты же говорил, что нет никакого самолёта и что я ошибаюсь.

– Вчера ты очень испугалась. Я не хотел, чтобы ещё и дети боялись.

Постепенно у нас появилось много соседей. Казённые жилые дома находились в той части гарнизона, которая дальше всех располагалась от зоны боевых действий, и это, наряду с присутствием других офицерских семей, меня успокоило. Среди наших соседей были жёны офицеров Хамадани, Башири, Самавати – все из нашего города.

В гарнизоне у нас началась новая жизнь, которая после всех пережитых трудностей казалась нам хорошей. После утреннего намаза мы ложились вздремнуть и просыпались часов в девять или десять. Потом съедали завтрак, который нам доставляли мужья, занимались детьми, а потом отпускали детвору поиграть в коридор или на первый этаж. Помыв посуду после завтрака, все женщины собирались в одной из комнат и начинали делиться воспоминаниями или рассказывать что-то интересное.

Обед привозил на машине рядовой. Услышав его сигнал, мы давали детям кастрюли и они приносили нам обед, причём у каждого была своя особенная кастрюля, соразмерная количеству членов семьи – на двух, четырёх человек или больше, но мужья уже не приходили обедать вместе с нами.

Однажды мы настолько увлеклись беседой, что не услышали сигнала машины с обедом, а рядовой, решив, что нас нет дома, уехал и думать о нас забыл. В тот день мы так и не дождались обеда. Пришлось голодать до вечера, пока не привезли ужин.

Как-то раз я проснулась от шагов солдат, марширующих, как на параде. Отодвинув угол шерстяного одеяла, я увидела, что солдаты действительно проходят стройными рядами по площади. Когда я получше пригляделась, то узнала среди них нашего односельчанина. Это был Сейед. Бывает приятно встретить в чужих краях кого-то из знакомых, поэтому я так и смотрела на своего земляка, пока строевая подготовка не закончилась и площадь не опустела. Вечером я рассказала об этом Самаду, но оказалось, что мужу такая новость пришлась не по вкусу. «Вот так дела, – сердито сказал он. – Теперь ты стоишь у окна и разглядываешь посторонних мужчин?!» После того случая я перестала стоять у окна.

Мы были в гарнизоне уже две недели, когда однажды Самад сообщил мне:

– Сегодня поедем на прогулку.

Дети обрадовались и быстро оделись, а Самад взял чайник, стаканы, чай, сахар и сказал мне:

– Принеси скатерть, хлеб, ложки и тарелки.

– Куда мы теперь поедем?! – воскликнула я.

– На передовую.

– А это не опасно?!

– Опасно, но я хочу, чтобы дети понимали, где сражается их отец. Мехди должен знать, как и где я могу погибнуть.

Обычно, когда Самад говорил о смерти, мне становилось не по себе и я злилась на мужа, однако на этот раз он был рядом со мной, мы не собирались разлучаться, и поэтому я промолчала, одела Самию, собрала вещи, и мы отправились в путь, сев на ту же машину, на которой приехали в Сере-Поле-Зохаб из Хамадана и которая всё это время стояла перед домом. Как только мы выехали из гарнизона, Самад остановил машину, дал мне шинель и сказал:

– Надень это, а чадру сними. Если иракцы увидят, что в районе находится женщина, они обстреляют это место.

Когда дети увидели меня в таком виде, то стали смеяться и говорить:

– Мама стала папой!

Самад заставил детей лечь в машине на пол, накрыл их одеялом и сказал:

– Лежите тихо. Если будете шуметь, то вас увидят и не пропустят на передовую.

Чем дальше мы ехали, тем чаще встречались танки. С любопытством мы рассматривали военные машины и выкопанные рядом друг с другом окопы. Самад часто останавливал автомобиль, шёл к окопам, разговаривал с солдатами, а потом возвращался обратно. Вдалеке и поблизости были слышны взрывы. Как-то раз мы остановились, и Самад подвёл нас к наблюдательному прибору, показав через него укреплённые высоты и брустверы.

– Это передний край противника, – сказал муж. – Те танки, что вы видите, – иракские и окопы тоже их.

Было около полудня, когда мы свернули на другую, второстепенную, дорогу. Самад припарковал машину возле какой-то насыпи, и мы вышли, а он сам собрал хворост для костра, достал из машины чайник и налил в него воды из небольшой канистры, закрепленной сзади нашего авто. Затем муж развёл костёр и бросил в чайник несколько банок рыбных консервов. Мы с детьми уселись вокруг костра, а Самад взял Мехди и пошёл с ним в ближайшие окопы. Молодые бойцы, увидев нас, вероятно, вспомнили своих матерей, сестёр и братьев, поэтому тепло нас приняли. Они брали на руки Самию, целовали Мехди и расспрашивали, как обстоят дела в тылу. Когда настало время обеда, мы постелили одеяло, накрыли его сверху нашей маленькой скатертью и уселись в круг. Когда было покончено с «супом», сваренным в чайнике, Самад открыл другие банки с консервами, выложил содержимое в тарелки и поставил каждому его порцию.

Дети были голодны и поэтому с большим аппетитом съели всё, а после обеда Самад повёз нас посмотреть бывшие иракские окопы, которые отбили иранцы. Муж так описывал детям позиции, линии фронта, траншеи и так подробно рассказывал об операции, как будто они были взрослыми или инспекторами, которые приехали сюда с проверкой.

Так прошёл остаток дня, а после захода солнца, когда кругом стало совершенно темно, у меня возникло плохое предчувствие.

– Самад! Давай вернёмся, – попросила я.

– Ты боишься?!

– Нет, но мне как-то не по себе. Я как-то вдруг соскучилась по отцу.

В темноте стоял паренёк лет четырнадцати или пятнадцати и смотрел на меня. Мне стало его очень жалко, и я сказала:

– Наверное, его несчастная мать сильно за него волнуется. Что делают здесь эти дети?!

– Воюют, – строгим тоном ответил мне муж, а потом взял из машины свой фотоаппарат и спросил: – Можно я тебя сейчас сфотографирую?

У меня не было настроения, и я ответила:

– Да оставь ты это.

Однако муж не придал значения моим словам и всё-таки сделал несколько снимков, сфотографировав меня и детей, а потом спросил:

– Почему ты так нервничаешь?!

– Мне жаль этих детей и юношей – всех этих бойцов.

– Война – дело трудное. Наш долг – защищать. У вас, женщин, другой долг – хорошее и правильное воспитание молодого поколения. Если бы вы, женщины, не были достойными матерями, храбрые юноши не получили бы такого хорошего воспитания.

– Я ненавижу войну. Мне бы хотелось, чтобы все жили мирно и счастливо.

– Дай Бог, чтобы Имам времени[29] пришёл в мир как можно скорее и эта мечта сбылась.

С наступлением сумерков минометный и артиллерийский огонь усилился. Мы сели в машину, чтобы ехать назад, а Самад, уже готовясь завести мотор, повернулся, посмотрел на окопы и сказал:

– Это мои ребята. Все мои мысли о них и я сильно за них беспокоюсь. Мне хотелось бы сделать для них всё, что в моих силах.

На обратном пути, когда мы ехали в полной темноте с выключенными фарами[30], я всё думала о том солдате и говорила себе: «Как сейчас в этой темноте и при таком холоде этот бедняга всю ночь стоит в карауле?»

На следующий день, когда Самад встал для молитвы, я тоже проснулась. У меня всегда была привычка немного полежать в постели, чтобы полностью проснуться, и обычно я лежала в постели слишком долго, поэтому Самад успевал помолиться и уже уйти, однако в тот день я быстро поднялась с кровати, сделала омовение и прочитала намаз вместе с мужем.

После молитвы Самад, как обычно, надел форму и уже собрался уходить, и тогда я сказала:

– Как было бы хорошо, если б ты, как и прежде, приходил на обед.

Самад рассмеялся и посмотрел на меня так, что и я не сдержала смеха, а затем спросил:

– Неужели ты опять соскучилась по отцу?..

– Конечно, соскучилась, но если ты будешь приходить на обед, я стану меньше скучать.

Самад открыл дверь, подмигнул и ответил:

– Гадам! Ты опять капризничаешь?

Я сняла чадру и завернула её в молитвенный коврик, а затем, проводив мужа, встала и пошла на кухню. Там уже собрались другие женщины. Я приготовила завтрак, разбудила детей, и мы все покушали, после чего старшие дети отправились играть на первый этаж вместе с детьми наших соседей.

На первом этаже находилась большая комната, где было сложено много одеял, присланных как помощь фронту. Одеяла хранились в этой комнате, как на складе, и в случае необходимости их отправляли в разные части. Все они, сложенные, лежали в огромных стопках, а кое-где эти стопки доходили до потолка. Дети забирались на них и радостно катились вниз. Таким было их единственное развлечение.

Тем временем я покормила Самию, уложила её спать, а сама собрала в таз грязное бельё, чтобы постирать его в ванной, как вдруг в здании раздался страшный грохот. Все жильцы в испуге выбежали из своих комнат, а дети визжали от страха. Я поставила таз на пол и подбежала к окну. Часть гарнизона заволокло облаком пыли. Женщины кричали и бегали из стороны в сторону. Я не знала, что мне делать. Гарнизон бомбили впервые. Я хотела побежать за детьми, но тут раздался ещё один взрыв – и меня словно кто-то сильно толкнул, так что я отлетела в дальний угол комнаты. Голова закружилась, но я не переставала думать о детях, поэтому, несмотря на то что еле стояла на ногах, схватила Самию и быстро побежала на первый этаж. Дочка была напугана, она плакала и никак не успокаивалась, а мои старшие дети продолжали играть в комнате с одеялами. Они были так увлечены, что не услышали взрывов. Другие женщины, тоже напуганные, сбежали вниз. Мы начали звать наших детей, но в этот момент здание потряс ещё один взрыв. Тогда дети всё поняли и со страха помчались к своим матерям. Одна из женщин пробежалась по комнатам и позвала всех жильцов в зал на первом этаже. Взрослых собралось человек десять или пятнадцать, а детей – семь или восемь. В зале было пыльно и сильно пахло порохом. Дети плакали, а мы переживали за своих мужей. Одна женщина сказала:

– Мы рядом с передовой. Если гарнизон захватят, то нас всех возьмут в плен.

Услышав эти слова, я испытала незнакомый доселе страх. Мысль о том, что нас с детьми могут взять в плен, сильно меня напугала. Когда всё немного успокоилось, мы снова поднялись на верхний этаж и, прильнув к окнам, пытались рассмотреть, откуда идёт дым, чтобы понять, какая часть гарнизона попала под бомбёжку. Вдруг одна из женщин крикнула:

– Смотрите туда! О святой имам!

Несколько самолётов летели на низкой высоте. Мы даже видели, как они сбрасывают бомбы. Единственное, что мы успели сделать в ту минуту, это лечь на пол, положили руки на голову, открыли рты и стали кричать детям:

– Закройте голову руками и держите открытым рот!

Хадиджа, Масума и Мехди прижались ко мне и не издавали ни звука, но Самия продолжала плакать. В этот момент весь пол задрожал от целой череды оглушающих взрывов. Про себя я тогда подумала, что это конец и сейчас мы все погибнем. Пролежав так с четверть часа, мы стали осторожно оглядываться вокруг. Вся комната была в дыму. Стёкла на окнах потрескались, но благодаря наклеенному на них скотчу осколки не разлетелись и не поранили нас, стекло так и осталось в оконных рамах. Слава Богу, все были живы. Снаружи доносились странные звуки. Одна из женщин сказала:

– Давайте пойдём на улицу. Здесь опасно.

Мы встали и вышли из здания. На улице оказалось столько дыма и пыли, что едва можно было что-то увидеть на расстоянии нескольких шагов. Мы не знали, куда идти, когда другая женщина сказала:

– Несколько дней назад, когда разбомбили окрестности гарнизона, муж был дома и сказал, что, если случится беда, нам нельзя оставаться в помещении и надо бежать в ущелья.

За жилыми домами была натянута колючая проволока, огораживающая гарнизон. В некоторых местах в этом заборе виднелись дыры и каждый раз, когда мы с Самадом или некоторыми другими женщинами выходили прогуляться, то пробирались именно там, однако сейчас вместе с детьми, да ещё в этой спешке и суматохе, пролезать сквозь забор с колючей проволокой и завалы было трудно. Дети отказывались идти, упирались и плакали. Только через полчаса после последней бомбёжки нам удалось отойти от гарнизона на порядочное расстояние и выйти к пересохшей реке, через которую был переброшен старый мост. Постояв немного на мосту и посмотрев оттуда на гарнизон и жилые дома, мы вдруг увидели в небе несколько самолётов. Они летели так низко, что мы могли разглядеть пилотов невооружённым глазом. Наверняка и пилоты нас заметили. Не помня себя от страха, мы сбежали с моста и спрятались под ним. Совсем скоро опять раздались взрывы. Одна из женщин настолько испугалась, что сказала:

– Если пилоты нас увидят, то тут же приземлятся и возьмут нас в плен.

Мы несколько раз объясняли ей, что в таком месте самолёт не сможет приземлиться, но она не верила нам и продолжала твердить своё, пугая остальных. Больше всего мы волновались за беременную женщину, поэтому старались отвлечь её, вспоминая разные случаи из жизни, чтобы ей не было так страшно, но самолёты преследовали нас по пятам. Примерно каждые полчаса прилетало по семь или восемь, и они продолжали бомбить гарнизон.

Меж тем наступил полдень, хотелось есть и пить, а ведь у нас не имелось с собой ни воды, ни провизии. Дети были голодны и капризничали. К тому же мы волновались за своих мужей и беспокоились о том, что если они пойдут нас искать, то не будут знать, где мы.

Одна из женщин, которая знала наизусть много молитв, начала читать молитву о спасении. Мы повторяли следом. Дети не переставали плакать, и мы находились в полном смятении. Увидев это, какая-то женщина поднялась и сказала:

– Так дело не пойдёт. Дети и мы сами голодные. Я пойду и принесу что-нибудь поесть.

Две или три другие женщины тоже встали и поддержали её:

– Мы тоже пойдём с тобой.

Я и остальные знали, что такая вылазка очень опасна и сначала пытались их удержать, но когда поняли, что это единственный выход, согласились и попросили только быстрее возвращаться.

После ухода женщин нас охватило странное беспокойство, и оказалось, что мы волновались не напрасно, потому что спустя некоторое время опять появились самолёты. У всех сердце замерло от страха. На этот раз самолёты снова разбомбили гарнизон. Каждая минута представлялась нам вечностью, но вдруг мы увидели издалека, что женщины возвращаются и при этом бегут зигзагами. Наконец они добрались до нас, принеся с собой много продуктов, воды, хлеба и фруктов. Изголодавшиеся дети поели и в скором времени уснули у нас на коленях.

С приближением вечера наше беспокойство ещё усилилось. Мы не знали, чем же всё это закончится, так что совершили омовение водой, которую принесли женщины, и помолились о благополучном исходе. Время текло очень медленно, а бомбардировка гарнизона продолжалась.

Уже стемнело, и наше волнение возросло до предела. Мы не знали, что предпринять: вернуться домой или остаться здесь. Выбора не было, поэтому мы решили вернуться. В эти минуты нас утешал только мягкий и грустный голос женщины, так хорошо читавшей молитвы, которая уже заканчивала читать особый аят из Корана с просьбой о спасении.

Когда мы подошли к жилым домам, то увидели нескольких очень встревоженных мужчин, метавшихся из стороны в сторону. Увидев нас, они побежали навстречу. Одним из них оказался Самад. Он выглядел усталым и был весь в пыли.

Забыв обо всём остальном, мы сразу же стали спрашивать, что стало с гарнизоном. Выяснилось, что гарнизон практически сравняли с землёй, многих убило и ранило.

У входа стояло несколько машин. Самад дал знак, чтобы мы садились.

– Куда?! – воскликнула я.

– В Хамадан.

Он помог детям сесть в машину.

– Наши вещи! Подожди немного. Я принесу детскую одежду.

Самад сел за руль и сказал:

– Времени совсем нет. Положение чрезвычайное. Быстро. Мне надо отвезти вас и скорей вернуться.

Уже садясь в машину, я попросила:

– Позволь хоть взять одежду Самии. Моя чадра…

Было ясно, что он на грани и очень зол:

– Садись в машину. Сказал же, что очень опасно. Гарнизон могут опять начать бомбить.

Закрыв дверь машины, я спросила:

– Почему вы нас не искали? Где вы были с самого утра?!

Быстро переключая скорости и выжимая педаль газа, Самад ответил:

– Если бы ты только знала, что у нас случилось. После второго захода самолётов я понял, что иракцы хотят разрушить гарнизон до основания, поэтому решил вывести свой батальон. Я по одному провёл ребят через колючую проволоку и отправил в ближайшее ущелье. Слава Богу, ни у кого и волос с головы не упал. Все мои триста человек живы и здоровы, хотя в других батальонах есть убитые и раненые. Жаль, что мне не удалось спасти и остальных.

Наступила ночь, а мы продолжали ехать по тёмному и безлюдному шоссе. Неожиданно я вспомнила о том мальчике, которого видела прошлой ночью на передовой. У меня сжалось сердце и я спросила:

– Самад, а где сейчас твои ребята? У них есть еда? Где они будут спать?

Продолжая смотреть на дорогу, он мотнул головой и ответил:

– Они всё ещё в ущелье. Место безопасное, но есть нечего. Им придётся потерпеть до утра.

Мне стало их жалко.

– Жаль, что ты не смог с ними остаться.

Самад повернулся ко мне и удивлённо спросил:

– А вас кто бы отвёз?!

– Неужели нельзя было послать другого офицера?! Мы могли бы поехать с другими семьями.

В темноте я заметила, что у Самада на глаза навернулись слёзы:

– Нельзя, нет. Машины маленькие. Мест не хватит. Все, кто смог, взяли с собой чужие семьи. Иначе я бы остался. Но ничего не поделаешь. Пришлось самому вас везти.

У меня ком подступил к горлу, и я закричала:

– А как же раненые и убитые?!

Самад ничего не ответил.

– Как плохо, что я не умею водить машину, – вырвалось у меня.

Самад снова переключил передачу и дал газу.

– С Божьей помощью доберёмся. Надеюсь, утром уже вернусь.

В темноте у меня двоилось в глазах. Из головы не выходил тот мальчик на передовой. Я думала: «Где же он сейчас?! Что делает? Как эти триста голодных солдат проведут ночь в ущелье? А как другие батальоны?! Раненые, погибшие!»

Утром следующего дня, едва мы добрались до Хамадана, Самад тотчас же вернулся в гарнизон Абузар и до новогодних праздников уже не приезжал.

* * *

Был конец июня 1985 года. Уже несколько недель мне нездоровилось. Кружилась голова, и всё время клонило ко сну. Наконец мне пришло в голову обратиться к врачу. Я оставила детей с соседкой, госпожой Дараби, и пошла в поликлинику, где врач, осмотрев меня, дала направление и сказала: «Лучше сначала сдать анализы в лаборатории».

Я сделала это в тот же день, а через несколько дней отнесла результат в поликлинику, где всё та же врач взглянула на листок и воскликнула:

– Вы же беременны!

У меня сразу голова пошла кругом, и я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Ноги и руки онемели, и я проронила лишь:

– О Господи!

Взяв меня за руку, врач помогла мне сесть и ласково спросила:

– Дорогая, что случилось?! Сколько у вас уже детей?

Я тревожно ответила:

– Четвёртому всего шесть месяцев.

Врач крепче сжала мою руку и сказала:

– Вы не должны были забеременеть так скоро, но всё же это случилось. Вместо того, чтобы переживать, лучше подумайте о себе и ребёнке. С этого дня приходите ко мне каждый месяц, чтобы мы вас наблюдали.

– Доктор! В анализе нет ошибки?! Может, я не беременна вовсе?

Врач засмеялась и ответила:

– К счастью или несчастью, но я должна сказать, что в этой лаборатории никогда не ошибаются.

Я не знала, что мне делать, куда пойти и с кем поделиться своей печалью. Разве я смогу со своими маленькими детьми выносить ещё одного ребёнка? Господи, как мне ещё раз пережить роды? Боже мой, какие впереди ждут новые тяготы? У меня больше нет сил стирать пелёнки, хлопотать по дому и растить детей.

Врач выписала мне несколько лекарств и снова посочувствовала. Она что-то говорила, но я мыслями была где-то далеко и всё так же задумчиво вышла из поликлиники, а во дворе села в укромном месте под деревом вдали от людских глаз, укрыла лицо чадрой и горько заплакала. Как жаль, что сейчас со мной не было ни сестры, ни матери. Как плохо, что не было рядом и Самада. «О, Господи! – думала я. – За что же такое?! Ты видишь, как я живу. Знаешь, что в этом городе я одна и всем чужая. Разве я смогу без помощи управиться со всем этим и растить ещё одного ребёнка? Господи, подскажи хотя бы, что мне делать?»

Я так думала про себя и плакала, а успокоившись, пошла домой. Дети по-прежнему были в доме у госпожи Дараби. Она заметила, что я чем-то огорчена, и спросила, в чём дело. Сначала мне хотелось скрыть новость, но потом всё-таки появилось желание рассказать.

– Гадам, надо быть благодарной, – начала утешать меня соседка. – Молись, чтобы Господь даровал тебе здорового ребёнка.

Конечно, она говорила правильно, но мои мысли были другими. С камнем на сердце я забрала детей и пришла домой, а там сразу же открыла комод с одеждой, достала платье, которое носила все четыре беременности, и от злости разорвала его в клочья. Рыдая, я думала про себя: «Пока существует это платье, я всё время хожу беременной. Вот порву его – и избавлюсь от этих мучений». Не понимая, что я делаю, дети смотрели на меня широко раскрытыми глазами, а я выбросила рваное платье в помойное ведро и яростно захлопнула крышку.

Меж тем соседка, не оставаясь ко мне безучастной, принесла на кухню целую кастрюлю своей стряпни. Я была так расстроена, что даже не слышала звонка в дверь, поэтому в дом её пустили дети, а она, увидев меня в таком состоянии, села и принялась говорить со мной. Госпожа Дараби рассказала мне о разных своих родственниках, друзьях и знакомых, у которых было по семь или восемь детей, о некоторых семьях, которые не могли родить и одного ребёнка, а также о тех родителях, у которых появились на свет больные дети, и всё потому, что они сами были очень неблагодарными. Слова соседки успокоили меня, а она тем временем расстелила скатерть, разложила кушанье по тарелкам и начала упрашивать, чтобы я поела. «Грех это, – сказала госпожа Дараби. – Не расстраивай детей. Их отца и так рядом нет. Не будь ты такой хмурой».

Прошло несколько недель и я наконец смирилась, привыкнув к своему состоянию.

Через месяц приехал Самад. В этот раз он хотел остаться в Хамадане на две недели, но в итоге решил остаться подольше. Против обыкновения на этот раз он сам догадался о моей беременности и, увидев моё огорчение, сказал: «Из-за этого не стоит волноваться. Этому надо только радоваться. К счастью, Господь не послал какую-то неизлечимую болезнь, а даровал свою милость. Мы должны быть благодарны за это. Давайте скорей собирайтесь. Отпразднуем это.

Самад сам одел детей и даже собрал Самию, а потом сказал мне:

– И ты одевайся. Мы хотим поехать на рынок.

В это трудно было поверить. Самад, который никогда не брал детей за руку, чтобы дойти с ними даже до начала переулка, теперь вдруг сам настаивал, чтобы мы вместе поехали так далеко: на рынок. Пусть мне самой эта затея не очень понравилась, дети пришли в восторг от предложения, поэтому мне тоже пришлось согласиться, и мы поехали на местный рынок Мозаффарие. Муж купил там детям на их вкус игрушки и одежду. Сколько я ни говорила, что какая-то вещь не подходит или не прослужит долго, он отвечал мне:

– Не твоё дело. Пусть дети радуются. Мы хотим устроить праздник.

Под конец мы пошли в магазин, где Самад купил мне чадру, платок и свободное платье с мелкими розовыми цветочками на жёлто-белом фоне:

– Это твоё последнее платье для беременности, которое мы покупаем, – заявил муж. – Больше не будет.

Я прикусила губу, давая ему понять, чтобы он говорил тише: несмотря на то что магазином заведовала женщина, которая в этот момент как раз пошла за юбкой и блузкой и не могла слышать наш разговор, мне было очень неловко. Когда мы вернулись домой, был уже полдень, поэтому Самад пошёл на улицу и купил готовый обед. Дети то и дело приходили к нам, радостно показывали свои обновки и играли в новые игрушки, а после обеда уже настолько устали, что заснули прямо с игрушками в руках, даже не сняв новой одежды.

Когда утром Самад уехал в штаб КСИР, у меня было прекрасное настроение. Про себя я думала, какая же я счастливая и как чудесна жизнь. От прежнего беспокойства не осталось и следа. Наконец после одного или двух месяцев полной апатии я вымела весь дом, наварила мясного бульона, помыла детей, сделала влажную уборку во дворе, протёрла всё на кухне и вычистила шкафы. Дом засиял от чистоты. К обеду пришёл Самад, улыбаясь уже с порога. Дети подбежали гурьбой, повисли на шее, а муж, зайдя в гостиную, сел, обнял и расцеловал детей, а затем воскликнул:

– Надо же, Гадам! Как приятно пахнет!

– Это мясной бульон с лимоном. Твой любимый, – смеясь, ответила я, выглядывая из двери кухни.

– Ты делаешь всё в точности, как велел имам Реза[31].

Я удивленно посмотрела на него и спросила:

– Неужели ты хочешь поехать в Мешхед?!

Продолжая ласкать детей, он спросил их:

– А вы хотите поехать в Мешхед?

Я зашла в гостиную:

– Ради Бога, не томи, скажи правду.

Взяв на руки Самию, Самад поднялся и сказал:

– Сегодня я случайно услышал от одного своего товарища, что для женщин организуют поездку Мешхед. Я пошёл и выяснил все детали. Это хорошая возможность. Я внёс тебя в список.

– А как же ты?! – воскликнула я.

Самад поцеловал Самию в голову и ответил:

– Нет, мамочка. Поездка только для женщин, а папы должны остаться дома.

– Я не поеду. Или мы вместе едем, или вообще брось эту затею. Как я поеду с этими детьми?

Самад положил Самию на пол.

– Сначала принеси мясной бульон, а то я проголодался. Я уже внёс твоё имя, поэтому ты должна поехать. Это полезно для твоего душевного состояния. За Хадиджой и Масумой я присмотрю, а ты возьми с собой Мехди и Самию. Шину я тоже записал.

– Шина не сможет поехать. Ты сам знаешь, что после инфаркта ей сложно куда-то ездить. Она и до Хамадана с трудом добирается. Чего уж говорить о такой дороге! Нет, Шина не поедет.

– Тогда пусть с тобой поедет моя мать. Так ты хотя бы не будешь одна.

– Может, всё-таки ты с нами поедешь?

– В паломничество едут люди достойные, а не такие, как я. Ты счастливая. Помолись о нас у гробницы имама Резы. Попроси его, чтобы твой муж стал человеком.

Мне захотелось возразить по поводу слов мужа о счастье:

– Сам видишь, какая я счастливая: ты остаёшься в Хамадане, а я должна уехать.

– Не счастливая? Неужели?! – громко захохотал муж. – Но что же делать! Или ты должна остаться дома, или я.

* * *

В тот же вечер я собрала сумку и на следующее утро мы отправились в штаб КСИР. Автобусы с паломниками должны были отправляться оттуда. Мы сидели в большом зале. Самия была у меня на руках, а Мехди взяла свекровь. Хадиджа и Масума тоже были с нами. Нам включили художественный фильм, чтобы мы могли скоротать время в ожидании автобусов. Вдруг в зал вошла какая-то женщина и громко объявила:

– Госпожу Мохаммади просят выйти.

Я отдала Самию свекрови и быстро побежала к выходу, а там на ступеньках стоял Самад.

– Что случилось?! – воскликнула я.

– С тебя причитается.

– Хорошо. Привезу тебе сувенир.

Самад подошёл ближе и тихо сказал:

– Ребёнок, которого мы ждём, принесёт нам счастье. Береги его.

Глядя на мой живот, Самад добавил:

– Если будет девочка, мы назовём её Гадам-Хейр?

Он знал, что мне не нравится моё имя, и потому иногда подшучивал надо мной по этому поводу.

– Не томи, – сказала я. – Умоляю, говори скорей, что случилось?!

– Я встал в очередь на машину.

Я очень обрадовалась:

– Поздравляю. Дай Бог, в следующий раз поедем в Мешхед на своей машине.

Самад поднял руки к небу:

– Дай-то Бог! Господь знает, как сильно я хочу поехать в паломничество.

Когда я снова вернулась в зал, то подумала: «Как хорошо. Самад верно говорит, что этот ребёнок принесёт нам счастье. Сначала получилось отправиться в паломничество в Мешхед, потом с машиной повезло. Дай Бог, и третья новость будет радостной.

Мы ещё смотрели фильм, когда в зал вошла та же женщина, что в прошлый раз, и объявила:

– Госпожа Мохаммади, вас снова просят к выходу.

У дверей опять стоял Самад.

– Что случилось?! – воскликнула я. – Третья радостная новость?!

Самад рассмеялся и сказал:

– Нет. Просто я по тебе соскучился. Давай, пока автобусы не приехали, вместе прогуляемся по улице?

Я рассмеялась и ответила:

– Мужчина! Постыдился бы. Тебе больше нечем заняться?!

– Я отпрошусь на час.

– А как же дети?! Они замучают твою мать. У бедной не хватит терпения.

– Да мы недалеко. Дойдём до мавзолея Баба Тахера[32] и обратно.

– Ладно, ты иди отпрашивайся и возвращайся, а я пока предупрежу твою маму.

Я снова вернулась в зал и села на своё место. Казалось, что фильм никогда не кончится. Скоро опять появилась та же женщина и объявила:

– Дамы, автобусы приехали. Пожалуйста, занимайте места.

Я взяла Самию на руки, а Мехди дал руку свекрови. Хадиджа и Масума держались за край моей чадры. Бедняжки не знали, что мы не берём их с собой в Мешхед, поэтому радовались и хотели быстрее сесть в автобус.

Когда мы вышли на площадь, там стоял Самад. Он подошёл, взял за руку Хадиджу и Масуму и сказал:

– Гадам, меня отпустили, но жаль, что прогуляться не получится.

Мне стало его жалко:

– Ничего страшного. Когда вернёмся, я как-нибудь вечером приготовлю ужин пораньше и мы прогуляемся до мавзолея Бабы Тахера.

Самад наклонился ко мне и сказал:

– Гадам, вот было бы хорошо, если б ты положила меня в сумку и взяла с собой.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь?! Смотри, как тяжело нести.

Женщины спокойно сели в автобус. Наши места были у окна. Самад держал за руки Хадиджу и Масуму. Девочки плакали и хотели ехать с нами. В первый раз я оставляла их одних. Ком подступил к горлу, и как я ни старалась не плакать, у меня ничего не получалось.

Я отвернулась, чтобы дети не видели моих слёз, а чуть позже заметила, что Самад и девочки, стоя сбоку на ступеньках, машут нам рукой. Я быстро вытерла слёзы и засмеялась. Когда автобус тронулся, муж, взяв дочек за руки, некоторое время бежал следом.

* * *

Всё было в точности так, как говорил Самад. В паломничестве кардинально изменилось моё душевное состояние. Утром мы ходили в мечеть, располагались там, совершали пропущенный намаз, а потом снова молились Господу и совершали обряды. Иногда, выйдя из мечети, чтобы вернуться в гостиницу, мы останавливались на полпути и, будучи не в состоянии покинуть это святое место, вновь туда возвращались.

Однажды я сидела у гробницы, не отрывая глаз от её ограждения, как вдруг заметила группу людей, которые зашли в мечеть и выкрикивали: «О, Аллах! О, Аллах!» На руках они медленно поднесли несколько гробов. Стоявшие рядом люди бросали на гробы цветы и брызгали розовой водой. Я расспросила других прихожан и узнала, что это уроженцы Мешхеда, погибшие на войне, которых хоронят сегодня. Не знаю, как случилось, что я вспомнила Самада и у меня на глазах выступили слёзы. Я оставила детей со свекровью, а сама побежала за похоронной процессией. Всё время у меня перед глазами стояло лицо мужа, но, как бы я ни старалась, у меня не получалось молиться за него. Вдруг я вспомнила его слова: «Господи, сделай меня человеком», – но я не посмела просить об этом Господа, потому что, как мне казалось, с мужем всё было в порядке. Встав рядом, я уставилась на гробы, которые люди несли на руках, и вдруг, глядя на эту сцену, испытала странное чувство тоски. Я так и стояла, пока погибших смертью храбрых не пронесли вокруг гробницы и вся процессия не удалилась. Лишь тогда я заметила, что у ограждения уже никого нет и мне, которой до этого момента никогда не доводилось прикасаться к этой святыне, оставалось сделать всего лишь шаг до неё. Тогда я ухватилась за ограждение руками и со слезами на глазах промолвила: «О, имам Реза! Ты сам знаешь, что у меня в душе. Вручаю тебе свою жизнь. Сам пошли мне то, что посчитаешь нужным». Как я ни старалась, помолиться за Самада я так и не смогла, но вдруг почувствовала, что успокоилась, словно и печалиться было не о чем. К тому времени вокруг меня уже скопилось много людей, и женщины сильно напирали. С большим трудом я выбралась из толпы. В храме витал запах розовой воды и алоэ.

Я пошла, взяла детей у свекрови и мы вышли на улицу, а в скором времени отправились на базар имама Резы. Я решила за один раз купить всё необходимое, включая сувениры, и хотя на руках у меня была Самия, доставлявшая массу хлопот, я купила всё, что было нужно, и мы вернулись в гостиницу.

На третий день, когда мы обедали, только что вернувшись из храма, к нашему столу подошла старшая группы и сказала:

– Госпожа Мохаммад и! Вы должны вернуться в Хамадан раньше нас.

От испуга у меня закружилась голова. Сразу подумав о муже и детях, я впала в отчаяние.

– В чём дело?! Что-то случилось?! – воскликнула я.

Старшая группы поняла, что сказала что-то не то и очень меня напугала, поэтому начала извиняться. Я действительно была в шоке. Заикаясь, я спросила:

– Что-то с матерью?! С детьми беда?! Может, с мужем…

Старшая группы взяла меня за руку:

– Нет, госпожа Мохаммади. Ничего не случилось. Позвонил ваш муж и сказал, что на этой неделе он удостоен чести совершить паломничество в Мекку. Он хочет, чтобы вы раньше приехали, и тогда он успел бы закончить свои дела.

Старшая группы налила мне воды из графина, стоявшего на столе, я выпила воды и почувствовала, что мне стало лучше, а на следующий день на самолёте мы со свекровью и с детьми вернулись в Тегеран.

В аэропорту нас ждал новенький «пейкан». В то время это была одна из самых лучших марок автомобилей. Мы гордо сели в свою машину и приехали в Хамадан, а когда въехали в наш переулок, то увидели, что у ворот дома всё чисто вымыто. У входа стоял встречавший нас Самад, а рядом с ним – Хадиджа и Масума. Он достал из машины сумки и взял у меня детей. На балконе был расстелен ковёр и весь двор блестел от чистоты. Палисадник был полит, и воздух полнился ароматом цветов. В углу балкона стоял самовар. Самад налил нам чаю, а потом принёс сладости и фрукты. Девочки безумно радовались моему возвращению и обнимали меня. Самад сел между своей матерью и нами и прошептал мне на ухо:

– Говорят, что женщина – это напасть. Дай Бог, чтобы такая напасть была в каждом доме.

* * *

Муж уладил все свои дела даже раньше, чем я предполагала, и всё-таки отправился в Мекку. Прощаясь с ним, я кричала и плакала:

– Бессовестный! Взял бы меня хоть в эту поездку.

– Не грусти. Ты тоже поедешь. Видимо, не судьба нам быть вместе.

Паломничество в Мекку длилось сорок дней. После возвращения ещё десять дней мы принимали гостей. Дни шли, и Самаду становилось все тревожнее. «Я уже начинаю сходить с ума, – говорил он. – Уже пятьдесят дней, а у меня никаких вестей о моих ребятах. Я не знаю, как у них там дела. Надо мне быстрее возвращаться».

Наконец муж уехал. Я знала, что не должна ждать его скоро. Каждые сорок пять дней он приезжал домой на один или два дня, а потом вновь возвращался на фронт. Так прошло лето, а за ним – осень. Зимой 1985 года Самад приехал на побывку в очередной раз. «Самад! – сказала я. – На этот раз ты должен приехать к родам. Ты же сам сказал, что это последняя беременность».

Муж дал мне слово, но приехал только, когда последний месяц моей беременности приближался к концу, да и тогда не каждый день Самаду удавалось проводить дома. Однажды он снова отлучился, а я покормила детей ужином, и они легли спать. Не знаю почему, но мне не спалось. Тогда я пошла в гости к моей соседке, госпоже Дараби. Мы с ней очень подружились. Её муж тоже был на фронте, поэтому нам было проще найти друг с другом общий язык. По вечерам либо я ходила к ней в гости, либо она ко мне. В тот вечер у неё в гостях была золовка. Вдруг соседка сказала:

– Мне кажется, сегодня ночью ты родишь. Ты хорошо себя чувствуешь?!

– Хорошо и пока всё спокойно.

– Хочешь, вместе поедем в больницу?!

– Нет, – ответила я, смеясь. – На этот раз, пока Самад не приедет, ребёнок не родится.

В двенадцать ночи я вернулась домой и подумала: «Не дай Бог, соседка права и ребёнок действительно появится на свет сегодня». Поэтому начала прибираться. Я собрала одежду для ребёнка и всё необходимое, а потом легла спать, но мне никак не удавалось заснуть. Я немного поворочалась, как вдруг услышала звонок в дверь и сначала обрадовалась, решив, что приехал Самад, но потом вспомнила, что у мужа был ключ. Я пошла открывать. Это оказалась госпожа Дараби.

– Я услышала сирену «скорой помощи» и решила, что у тебя начались схватки, вот и пришла.

– Нет, пока всё тихо.

– У меня неспокойно на сердце. Сегодня останусь у тебя.

Не прошло и получаса, как я почувствовала, что у меня действительно начинаются боли, а через час стало ещё хуже. Соседка разбудила свою золовку, чтобы та присмотрела за детьми, а сама взяла машину и отвезла меня в больницу. Как только меня обследовали, то сразу отправили в родильное отделение, а через час или два у меня уже родился ребёнок.

На следующее утро в больницу пришли другие соседки и отвезли меня домой. Одна убралась в комнате, другая занялась детьми, третья приготовила поесть, а ещё несколько ухаживали за мной. Госпожа Дараби послала кого-то сообщить весть моей матери и отцу. Вечером папа приехал один. Увидев меня в постели, он очень испугался и сказал: «Дорогая моя дочка! Ты же нам не чужая. Ненаглядная моя! У тебя ведь много родни». Потом он подошёл, сел рядом, поцеловал мой холодный лоб и добавил: «Почему ты не сообщила, что у тебя родился ребёнок? Мне сказали, что ты больна. Шина тоже совсем расхворалась и не смогла приехать».

В этот же вечер отец поехал за деверем Шамсоллой, который с семьёй тоже жил в Хамадане, и привез ко мне его жену, Масуму. После этого он отправил кого-то за Шиной и сам сходил за покупками.

Так прошла неделя. Шина была нездорова и не могла мне помогать. Она сидела у моей кровати и всё время проклинала себя за то, что ничего не может для меня сделать. Когда отец это увидел, то отправил маму обратно в Каеш. Также на два или три дня приехали мои сёстры, но потом им снова пришлось вернуться к своим семьям. Со мной была только жена Шамсоллы, когда пришла одна из соседок и сказала: «Звонит ваш муж и просит вас к телефону».

Масума, жена деверя, помогла мне теплее одеться и накинула мне на голову чадру, а потом взяла меня за руку и отвела к соседям. Взяв телефонную трубку, я едва переводила дыхание. На другом конце провода был Самад:

– Гадам, милая, это ты?!

– Здравствуй.

Услышав мой голос, он по обыкновению начал спрашивать о моём самочувствии. Он хотел узнать, родился ли ребёнок, но, казалось, кто-то был рядом и он стеснялся спросить напрямую, поэтому быстро спросил:

– Ты в порядке?! Здорова?! Всё хорошо?!

Я стеснялась ещё больше, потому что рядом со мной сидели Масума и соседка, и не могла сказать, что ребёнок уже родился. Вместо этого я ответила:

– Я в порядке. Как ты?! Всё хорошо?! Ты здоров?!

Мне было неловко перед соседкой. Тогда Масума не выдержала, сама взяла трубку и после обычных приветствий сообщила моему мужу:

– С тебя причитается за добрую весть. Ребёнок появился на свет. Гадам родила.

Самад настолько обрадовался, что даже забыл спросить, кто родился. Он только сказал:

– Завтра я сам приеду.

На следующий день с самого утра я с нетерпением смотрела на дверь, при малейшем шорохе вздрагивала и вскакивала с места в полной уверенности, что это Самад, однако он не приехал в тот день, и даже через неделю его не было.

Прошло две недели, а от мужа всё ещё не было никаких вестей. Все родственницы разъехались, и я осталась совсем одна с пятью детьми и бесконечными домашними делами: покупкой продуктов, стряпнёй и уборкой. Госпожа Дараби была единственным человеком, который помогал мне в любое время дня и ночи, но и она была занята своим мужем, который недавно получил ранение. Рано утром бедняжка приходила немного помочь мне, а потом уходила по своим делам. Иногда она оставалась посидеть с детьми, пока я уходила в магазин. Так и тянулись дни.

Однажды госпожа Дараби по обыкновению пришла помочь мне. Пока я занималась детьми, она села рядом и начала сетовать на свою жизнь. Её муж был серьёзно ранен, но к нему часто приходили гости, а поскольку она была совсем одна, то просто валилась с ног от усталости.

Мы беседовали, как вдруг дверь распахнулась и в комнату вошёл мой брат. Мы с соседкой вздрогнули от страха, а брат, увидев в доме постороннюю женщину, закрыл дверь и вышел, после чего я встала и сама пошла к двери. Внизу лестницы стоял брат вместе с Самадом. Услышав наши приветствия, соседка вышла из комнаты и ушла к себе, а брат рассмеялся и сказал:

– Уважаемая, простите нас! Мы думали, что вам совсем туго, а вы, оказывается, тут прохлаждаетесь. Мы уже полчаса стоим под дверью, а они так увлечены беседой, что даже не слышат звонка в дверь.

– Он прав, – подтвердил Самад. – Не знаю почему, ключ в замке не поворачивается. Мы долго звонили в дверь и только что смогли открыть.

Войдя в комнату, муж сразу направился к колыбели, взял ребёнка на руки и сказал:

– Здравствуй! Ты девочка или мальчик? Я твой папа. Ты меня узнаёшь?! Я тот самый папа, про которого говорят, что он не обучен хорошим манерам.

Потом он посмотрел на меня, подмигнул и добавил:

– Гадам, милая! Извини. Я, как всегда, не сдержал слова, показал своё безразличие и всё остальное.

Я только рассмеялась и не посмела ему ничего ответить в присутствии брата, а муж, взглянув на шурина, сказал:

– Передай своей сестре мою просьбу простить меня.

Брат рассмеялся в ответ и произнёс:

– Гадам, не ругай его. Грех это.

Меж тем дети, увидев отца, как всегда, окружили его со всех сторон. Целуя детей и гладя их по головкам, Самад спросил:

– Как вы назвали ребёнка?!

– Захра.

Только тогда Самад понял, что его пятый ребёнок – девочка.

– О, святая Захра, какое прекрасное имя!