Мехди исполнилось сорок дней и он был очаровательным пухленьким малышом. Рано научился смеяться. Хадиджа и Масума часами сидели рядом с братом, играли с ним и веселились, стараясь его рассмешить и подёргать за ручки и ножки. Однако вся моя взрослая родня очень переживала из-за Самада. Всем, кто по нашим предположениям, мог с ним пересечься, мы слали послания, умоляя сообщить нам о его здравии, но нам только сообщали, что Самад участвует в военной операции, и больше ничего.

Видя моё состояние, Шина очень горевала. «С молоком ты можешь передать ребёнку все свои переживания, – говорила она. – Бедный мальчик может заболеть». Но я ничего не могла поделать. На сердце у меня было тревожно и я каждую минуту ждала дурных новостей.

К счастью, вести в итоге оказались хорошие. В тот день я сидела в комнате и кормила Мехди, беспорядочно размышляя о разных вещах. Вдруг дверь открылась и в комнату вошёл Самад. Несколько мгновений я оторопело смотрела на него, думая, что вижу сон. Но это действительно был Самад. Дочки подбежали к отцу и бросились в его объятья.

Самад расцеловал Хадиджу и Масуму, крепко обнял их и, не переставая целовать детей, смотрел на меня и сбивчиво расспрашивал о моём самочувствии. Я не знала, что мне делать в эти секунды. В отсутствие мужа я часто думала, что скажу ему, когда он вернётся, и что сделаю, но в тот момент настолько обрадовалась, что не знала, как именно себя вести.

Через некоторое время я всё-таки пришла в себя и холодно ответила на его приветствие, но Самад, как всегда, рассмеялся:

– Опять ты злишься!

Мне и самой стало смешно. Каждый раз было одно и то же, ведь он заставал меня врасплох.

– Нет, почему же злюсь? – сказала я. – У тебя родился сын. Я нормально перенесла беременность, занимаясь домом и своими обычными обязанностями. Муж отлично организовал торжество по случаю рождения сына. Дети – в нашем собственном доме, едят за нашим столом, растут себе понемногу. На что же мне злиться? Я же не больная, чтобы жаловаться на такое счастье.

Самад поставил детей на пол.

– Ты смеёшься надо мной?

Теперь я была в бешенстве.

– С самого твоего отъезда я думаю, что эта война затронула только меня, тебя и наших несчастных детей. В нашей деревне столько мужчин, так почему война коснулась только нас?

Эти слова задели мужа. Нахмурившись, он ответил:

– Ты рассуждаешь неправильно. Эта война затронула не только тебя, но и других женщин. Тех, у которых война в одночасье забрала мужей и крышу над головой, и детей. Это матери, у которых на войне погибли их единственные сыновья, и сейчас в тылу они выхаживают чужих сыновей. Война затронула и мужчин, которые оставили своих семерых, а то и восьмерых детей без средств к существованию и отправились на фронт, семидесяти-  и восьмидесятилетних стариков, вчерашних женихов и четырнадцатилетних подростков. Когда я вижу всех этих людей, я начинаю ненавидеть себя. Что я сделал для революции и для этих людей? Ничего! Они воюют и умирают за то, чтобы ты здесь спокойно сидела и спала рядом со своими детьми, а иначе бы Ирак уже давно расправился с нашей страной. Если бы не эти люди, смогла бы ты так спокойно взять на руки и кормить своего ребёнка?!

От голоса Самада спавший до этого Мехди проснулся и заплакал. Муж взял у меня ребёнка, поцеловал его и сказал:

– Если я опоздал, прости меня, сынок. У нас была военная операция.

В комнату зашла сестра и воскликнула:

– Самад! С тебя подарок за хорошую новость. На этот раз – мальчик.

Самад рассмеялся и ответил:

– Подарок будет, но не за то, что родился мальчик, а за то, что Гадам и дети в полном здравии.

После этих слов муж вернул мне сына, а сам обернулся к Хадидже и Масуме, обнял их, после чего сказал:

– Ей-богу, я не променял бы и одного волоса своих девочек на сто сыновей. Я рад только тому, что после меня Гадам и дочерей будет кому оберегать.

Я закусила губу, а сестра недовольно воскликнула:

– Самад! Типун тебе на язык. Почему бы не подумать о хорошем?

Самад рассмеялся и спросил:

– Как назвали моего сына?!

Масума и Хадиджа сели рядом с младенцем, поцеловали его и ответили:

– «Блатик» Мехди.

Мы остались в Каеше на четыре или пять дней. Это было замечательное время. Как обычно, мы вместе ходили в гости, обедая у сестры, а ужиная у брата. Конечно, мы уже отметили рождение Мехди ещё до возвращения мужа и я успела повидать всех родственников, но совсем другим делом было ходить в гости вместе с Самадом. Окружающие уважительнее относились ко мне и детям, а все церемонии получались ещё более торжественными, о чём свидетельствовала фарфоровая посуда и столовые приборы из нержавеющей стали на хозяйском столе.

На пятый день Самад заявил:

– Собирай вещи. Мы едем в наш дом.

Так, спустя несколько месяцев мы вновь приехали в Хамадан. В доме всё было в пыли, поэтому до вечера я протирала её и подметала полы, а вечером Самад пришёл очень радостный и вложил мне в руку ключ со словами:

– Это от нашего дома.

Я от радости поцеловала ключ, а Самад посмотрел на меня и рассмеялся:

– Дом готов. Завтра утром можно будет переезжать.

На следующий день мы отправились в свой новый дом, взяв с собой немного вещей. Дом был красивый. Там имелось две спальни, небольшая гостиная и кухня. Туалет находился снаружи, на лестнице, у входной двери, но ванная располагалась рядом с гостиной.

Я была на седьмом небе от счастья. Расстелив во дворе маленький коврик, усадила на него детей, а сама взяла веник и начала подметать. Строители только закончили дом, и внутри было ещё грязно.

До обеда мы вместе с мужем вымыли окна и подмели кухню, гостиную и спальни, а вечером к нам пришел Шамсолла с женой, так что Самад теперь смог ненадолго отлучиться и вместе с несколькими своими друзьями перевёз наши скромные пожитки, которые сложил в гостиной. До полуночи я разбирала вещи. Новый дом был больше прежних и я не знала, куда постелить наш единственный ковёр. «Не волнуйся, – сказал муж, – завтра застелю весь дом».

Проснувшись рано утром, я продолжила убираться и наводить порядок, а жена Шамсоллы мне помогала. К вечеру мы все закончили, и все вещи стояли по своим местам. Тогда я поставила самовар, заварила чай и отнесла поднос с чашками во двор, где Самад в это время орудовал шваброй.

Около сада мы расстелили небольшой ковёр. Дети играли во дворе, а мы сели поболтать и попить чаю, но вскоре Самад встал, пошёл в комнату, переоделся, вернулся и сказал:

– Я должен ехать.

– Куда?!

– На фронт.

– Так быстро? – встревожилась я.

Он засмеялся и ответил:

– Жена, всё прошло отлично. Я приехал на неделю, а думал, что вернусь на фронт через день или два. Пришлось задержаться из-за дома. Слава Богу, за него я могу быть спокоен. Если не вернусь, у вас хотя бы будет крыша над головой.

Я решила сменить тему и спросила:

– Когда ты вернёшься?!

Он поднял взгляд к небесам и ответил:

– Один Господь это знает. Будет на то Божья воля – вернусь, а если нет, то спаси Господь ваши души.

Самад завязывал шнурки на ботинках, а я, как всегда, стояла рядом. Потом он позвал жену брата и сказал ей:

– Вы тоже меня простите. За эти несколько дней вы нам очень помогли.

Я проводила Самада до ворот. Наступил вечер. Тёмный переулок едва освещался, поэтому, пройдя чуть дальше, муж совершенно исчез из вида.

* * *

После отъезда Самада прошёл месяц. Я была занята новым домом и хлопотала с Мехди. В нашем переулке один за другим сдавались новые дома, и у нас постепенно появлялось всё больше соседей.

Однажды я пошла к соседке, которая недавно переехала в новый дом, чтобы поздравить её с новосельем, как вдруг за мной прибежала Хадиджа и сказала: «Мама, там дядя звонит. Хочет поговорить с тобой». Я схватила Мехди и, наскоро попрощавшись, побежала к нашим ближайшим соседям, у которых был единственный в нашем переулке телефон. На другом конце провода я услышала: «Мы с Самадом вечером приедем в Хамадан. Я хотел предупредить». Это было очень странно. Прежде Самад никогда не сообщал мне заранее о своём приезде.

Я вернулась домой, но не могла ничего делать, поэтому начала себя успокаивать: «Если бы с Самадом что-нибудь случилось, то Саттар сказал бы мне». А через некоторое время мне в голову пришла уже другая мысль: «Нет, точно что-то случилось. Саттар хотел меня подготовить».

До вечера от волнения я не могла найти себе места, но в конце концов всё же заставила себя встать, приготовила еду и прибралась.

Тем временем стемнело, и я каждую минуту посылала детей на улицу посмотреть, не приехал ли отец, а сама сидела у двери и время от времени выглядывала из окна, но, поняв, что от этого не будет никакого толка, позвала детей в дом и мы вместе сели у двери. По всему городу разнёсся необычайный по красоте призыв к вечерней молитве. У меня из глаз катились слёзы. Я молила Всевышнего: «Господи, прошу Тебя ради этого прекрасного мгновения, не оставляй детей сиротами. Мехди пока даже толком не узнал своего отца. Хадиджа и Масума очень к нему привязались. Смотри, с каким нетерпением они ждут. Господи! Верни моего мужа в целости и сохранности».

Я так говорила, плача, и тут увидела, как по тёмному переулку шагают два человека. Один из них, опершись рукой о плечо другого, шёл прихрамывая.

Когда они подошли ближе, я их узнала. Это были Самад и Саттар. «Дети, папа приехал», – сказала я, а сама быстро вытерла слёзы.

Хадиджа и Масума, громко закричав, побежали навстречу Самаду и повисли у него на шее, а я, услышав крики детей и их возгласы: «Папа! Папа!», вновь расплакалась и тоже побежала вперёд.

Саттар сказал, что Самад получил ранение: в ногу попал осколок от снаряда. Несколько дней муж пролежал в больнице в Куме[27] и его выписали только сегодня.

Я вернулась в дом, положила Мехди в люльку и постелила постель Самаду, а потом мы вместе с Саттаром помогли мужу зайти в дом и лечь в кровать. Дети не оставляли его ни на минуту. Масума целовала ему руки и лицо, а Хадиджа гладила раненую ногу. Саттар передал мне лекарства и подробно объяснил, когда их надо принимать, а ещё деверь оставил мне несколько ампул, которые надо было колоть по одной в день. В тот вечер он даже остался у нас и сам ухаживал за Самадом, но утром следующего дня уехал.

На следующий день около полудня я занималась стряпнёй, когда вдруг Самад позвал меня. Было ясно, что ему плохо: «Гадам, у меня очень сильно болит лопатка, посмотри, что там», – попросил он.

Я подняла его рубашку, и у меня сердце сжалось от жалости. На спине виднелось чёрно-лиловое пятно размером с монету в пять туманов. Я подумала, что, возможно, это осколок той гранаты, которой он был ранен в прошлый раз во время ареста оминовцев, и сказала об этом.

– Прокали английскую булавку и принеси мне, – велел муж.

– Что ты собираешься делать? Не трогай. Давай поедем к доктору.

– Из-за этого осколка ехать к врачу?! Я сам уже штук двадцать таких осколков вытащил. Всё будет хорошо. Принеси булавку.

– Там всё воспалилось.

– Гадам! Иди уже, ради Бога. Очень больно.

Я пошла, достала булавку и подержала её над огнём газовой горелки, пока она хорошо не прокалилась.

– А теперь воткни её ниже чёрного пятна так, чтобы коснуться осколка, – скомандовал Самад. – Когда нащупаешь, просунь булавку и вытащи его наружу.

Я поднесла булавку к спине мужа, но у меня не хватило духу.

– Бери булавку сам. Я не могу. Ты вытащи, – взмолилась я.

– Мне больно, а ты потерпеть не можешь?! – горестно закричал муж. – Гадам, милая! Давай быстрее, умираю от боли.

Я ещё раз поднесла булавку к сизому пятну на спине, но снова не смогла её воткнуть.

– Не могу. Духа не хватает. Самад, умоляю тебя, возьми сам и вытащи, как раньше те двадцать осколков.

Я пошла во двор, где играли дети, и, сев возле сада, отрешённо смотрела, как распускается молодая черешня, а спустя некоторое время вернулась в комнату и увидела, что Самад, стоя перед зеркалом в гостиной, держит одной рукой маленькое зеркальце, а другой втыкает булавку в рану на спине. По тому, как он нахмурился и закусил губу, было видно, что ему больно. Вдруг он вскрикнул.

– Кажется, вытащил. Гадам! Иди посмотри.

Из раны пошла кровь. Всё вокруг гноилось. Небольшой чёрный осколок выскочил наружу. Я взяла у мужа платок и подняла осколок.

– Вот он?

– Он самый. Проклятый!

У меня сердце разрывалось на части. Вскипятив воду, я хорошенько промыла края раны, но смотреть на неё мне казалось страшно. Я зажмурила глаза и только иногда приоткрывала один, чтобы лучше промыть края.

На месте, где был осколок размером с монету в пять туманов, образовалось углубление, и оттуда шла кровь. Я поняла, что надо что-то делать, поэтому взяла антисептик и продезинфицировала рану. Самад во время этой процедуры застонал от боли и вскочил с места.

Наконец дрожащими руками я перевязала рану. Посмотрев на меня, муж спросил:

– Почему ты такая бледная?

Я молча поправила ему рубашку.

– Посмотрите-ка на мою жену. Мне больно, а она чуть в обморок не падает.

Я помогла мужу лечь в постель, и он заснул, лёжа на правом боку.

Дочки пришли в комнату, начали шуметь, и тогда проснулся Мехди и заплакал. Видимо, он был голоден. Я посмотрела на Самада, но тот уже успел заснуть сном младенца, словно не спал целую вечность.

* * *

Из-за ранения Самад десять дней не выходил из дома. Потом понемногу смог ходить с тростью. Вечерами к нему заглядывали друзья, и они вместе отправлялись навестить семьи погибших солдат.

Время от времени Самад ходил в мечети и школы и выступал там с речью перед прихожанами и учащимися, рассказывал им о положении дел на фронте и агитировал идти воевать, но начал он со своей родни. Уже несколько месяцев воевал его брат Саттар, причём всегда и везде был рядом с моим мужем. Саттар успел к тому времени жениться, но с войны так и не возвращался.

Прошло около двадцати дней с ранения Самада. Однажды утром я увидела, что он надел форму и взял свою сумку.

– Куда?! – воскликнула я.

– На фронт.

От удивления я открыла рот. В это невозможно было поверить, ведь врач выписал ему больничный как минимум на три месяца.

– В таком состоянии?! – ужаснулась я.

– А что такого?! – рассмеялся он. – Я же не какой-нибудь калека и прекрасно себя чувствую.

– Но ты ещё не поправился.

Прихрамывая, Самад пошёл к детям. Все трое ещё спали. Он нагнулся и поцеловал каждого в лоб, а потом встал, взял у стены трость и сказал:

– Гадам! Ничего не скажешь на прощанье?!

Я быстро подбежала к двери и заслонила её руками.

– Ты никуда не пойдёшь.

Он вплотную подошёл ко мне и спокойно спросил:

– Что ты творишь? Тебе не стыдно?

– Мне нечего стыдиться. Я не могу позволить тебе уйти.

– Зачем ты так?! – нахмурился он. – В тебя бес, что ли, вселился? Ты ведь такой не была.

Я расплакалась:

– До сегодняшнего дня я всё терпела ради тебя: все эти невзгоды и жизнь в городе без всякой помощи с тремя маленькими детьми. Я всё это терпела ради тебя, потому что ты так хотел, потому что тебе было так спокойнее. Я молчала, когда ты уезжал и приезжал по прихоти, но сегодня я не позволю тебе уйти. Я всё время пренебрегала собой и детьми ради тебя, но на этот раз речь идёт о твоём здоровье. Я не позволю. Я не дам тебе пренебрегать самим собой и детьми. Моим детям нужен отец. Я не разрешаю поставить на карту твоё здоровье. Что мы будем делать, если у тебя начнётся воспаление?

– Ничего, – спокойно ответил Самад. – Что ещё делать? Отрежем ногу и выкинем куда подальше. Пусть считают жертвой за имама.

Его безразличие вывело меня из себя:

– Самад!

– Что?

– Иди и сядь на место. Как только доктор разрешит, я отпущу.

Самад опёрся о трость и ответил:

– Гадам! Все эти годы ты была хорошей женой. Я обязан тебе, ведь ты очень заботилась обо мне и детях. Спасибо. Только будь со мной до конца и не плати злом за добро. Послушай. Когда я в первый раз увидел Хомейни, я поклялся быть его солдатом до последней капли крови и с готовностью выполнять любые его приказы. Ты ведь помнишь это? Теперь имам объявил священную войну и сказал: «Воюйте и защищайте свою веру и Родину». Я выполняю его приказ, так не позорь меня.

– Пусть так, но ты должен выполнять приказ, когда поправишься.

– Гадам! Клянусь Богом, я чувствую себя хорошо. Ты не знаешь, как некоторые бойцы с ампутированной ногой и рукой возвращаются на фронт и ни на что не жалуются. Со мной-то всё в порядке.

– Ты совершенно не любишь свою семью.

Самад отвернулся и ничего не сказал. Он дохромал до угла гостиной, сел там и ответил:

– Ты права, ведь я не сделал для тебя того, что должен был, но, клянусь Богом, я всегда любил вас и продолжаю любить.

– Нет. Ты любишь фронт и имама больше, чем нас.

Мои слова сильно расстроили Самада:

– Гадам! Что с тобой сегодня? Почему ты издеваешься надо мной?!

– Потому что люблю тебя! – вдруг вырвалось у меня.

Эти слова я произнесла впервые… До этого лишь говорила «да» или кивала, когда муж спрашивал меня о моих чувствах.

Вдруг я увидела, что он опустил голову на колени и тихо плачет. Мне самой стало не по себе, поэтому я ушла на кухню, села там в угол и разрыдалась. Через какое-то время Самад, прихрамывая, подошёл и положил мне руку на плечо.

– Гадам, милая, я всю жизнь ждал услышать от тебя эти слова. Почему сейчас?! Лучше бы ты никогда этого не говорила. Ты заставила дрогнуть моё сердце и теперь отправляешь на гибель. Я тебя тоже люблю. Но что я могу поделать? Долг – это совсем другое.

Самад сделал паузу, как будто бы о чём-то задумался. Он стоял перед выбором, не зная, уезжать ему или нет. Вдруг он произнёс:

– Я оставил тебе в нише деньги на два или три месяца. Не грусти и береги детей. Смотри за Мехди. Он теперь мужчина в доме. Если ты действительно меня любишь, – продолжил он, – позволь мне выполнить обещание, которое я дал имаму. Помоги мне до последней минуты жизни быть верным данному слову. Если ты меня хоть немного любишь, дай мне слово, что поможешь.

Я дала ему слово и отошла от двери, после чего, прихрамывая, муж вышел за ворота.

Я послушалась его, но внутри меня будто что-то оборвалось. Вынести эту боль, казалось, невозможно.

У меня был маленький карманный Коран. Я взяла его, выбежала в переулок и положила эту книгу мужу в карман рубашки, а потом взяла его под руку, проводила до начала улицы и поймала такси. Когда он сел в машину, мне показалось, что улица и наш переулок разом обрушились мне на голову. Всю дорогу до дома я шла и тихо плакала.

* * *

Впервые после отъезда Самада моя жизнь никак не могла войти в привычное русло. Душа ни к чему не лежала и я постоянно себе говорила: «Гадам, ты же сама отпустила его и теперь должна ждать самого худшего». Я ходила из угла в угол и вспоминала о том, что ещё неделю назад Самад сидел здесь и в это время как раз мы вместе обедали, а потом о чём-то разговаривали. Меня ни на минуту не оставляли воспоминания о тех чудесных мгновениях, которые мы провели вместе.

Дом опустел, и моё сердце каждую секунду изнывало от тоски и тревоги. Именно в эти дни я поняла, что снова забеременела. Тогда мне показалась, что теперь будет ещё тяжелей. Что оставалось делать? Четверо детей, а мне всего лишь двадцать два. Как я могла в таком юном возрасте делать всё сама да ещё воспитывать четырёх детей? Боже мой, кому я могла рассказать, как мне тяжело? О, Господи! Лучше б это был просто страшный сон, и тогда я могла бы проснуться. Да, вот бы я сходила к доктору, сдала анализы и выяснила, что не беременна. Но тогда отчего эта тошнота, бессонница и усталость? Два или три месяца я томилась неопределённостью, толком не зная, беременна я всё-таки или нет, но когда у меня начал расти живот, поняла, что уже ничего не поделаешь.

В это самое время участились авианалёты на города. Когда начиналась бомбёжка, я моментально хватала на руки Мехди, звала Масуму с Хадиджой и мы бежали прятаться под лестницей. Про себя я думала, что если продолжаю ходить беременной, несмотря на весь этот кошмар, значит, ребёнок действительно стоит того, чтобы выжить.

Однажды опять объявили «красный» уровень. Я схватила детей, и мы все вместе в очередной раз спрятались под лестницей. Помню, огонь артиллерии был настолько сильным, что мне казалось, будто самолёты летают прямо у нас над головой. Мехди испугался и заплакал. Увидев плачущего брата, Хадиджа и Масума тоже разревелись. Я не знала, как успокоить детей, и сама уже чуть не рыдала, поэтому разговаривала с детьми, рассказывала им сказки, надеясь их каким-то образом отвлечь, но ничего не помогало. В этот самый момент распахнулась дверь и вошёл Самад. Дети сначала испугались, а Мехди так и вовсе не признал отца, прижался ко мне и громко завизжал.

Самад взял на руки Хадиджу и Масуму, расцеловал их, но, что бы он ни делал, Мехди никак не хотел идти к нему. Грохот артиллерии не прекращался ни на минуту.

– Почему вы здесь сидите?! – закричал муж.

– Разве ты не видишь, что «красный» уровень?

Самад рассмеялся:

– Значит, вы здесь решили укрыться? А вы знаете, что здесь самое опасное место в доме? Идите во двор. Там безопаснее.

Самад взял Хадиджу и Масуму за руки и отвёл в комнату. Я подняла Мехди и пошла следом.

Через некоторое время объявили «белый» уровень. Самад принял душ, переоделся, попил чая и вышел из дома, а через два часа вернулся с другом и привёз с собой пару мешков цемента и некоторое количество углового железа.

В этот же день Самад вместе с другом вырыли для нас во дворе перед кухней небольшой окоп. Несколько дней, пока Самад был дома, он доделывал этот окоп.

Я приносила мужу чай, садилась рядом и наблюдала, как он работает.

– Гадам! Помнишь то прекрасное лето, когда мы вместе строили наш дом? – вдруг спросил Самад. – Вот бы вновь вернуть то время и жить счастливо до конца жизни.

– Ты, кажется, забыл, что в конце лета опять уехал от меня, – ответила я.

– Я помню, но то лето, проведённое вместе, было замечательным.

Глотнув чая, он продолжил:

– Когда закончится война, я куплю машину и мы объедем весь мир. Вместе будем ездить из одного города в другой.

– Со всеми нашими детьми? – рассмеялась я.

– Нет, только ты и я. Вдвоём.

– А куда детей денем?

– К тому времени дети вырастут. Мы оставим их дома или с твоей мамой.

Я опустила голову:

– Бедная Шина. Не думай об этом. Сейчас мы с тобой вдвоём не можем никуда поехать. К тому же ещё один ребёнок на подходе.

Самад поставил стакан на поднос.

– Что ты говоришь?!

Потом посмотрел на мой живот и спросил:

– Какой срок?!

– Три месяца.

– Ты уверена?!

– Мы с женой Саттара были у врача. Она тоже в положении. Врач сказал, что мы должны родить в один день.

Я понимала, что на этот раз муж не очень обрадовался, но тем не менее сказал:

– Я рад. Господь велик. Не вмешивайся в Его промысел. Наверняка на то была воля Божья.

Наконец окоп был готов. Получилось небольшое убежище – метр на полтора. Самад довольно сказал: «Клянусь, даже если бомба на него упадёт, ничего не случится», – а через два или три дня вновь собрался уезжать, но, увидев моё состояние, обещал скоро вернуться.

На этот раз муж сдержал слово и приехал через двадцать дней. Он был ещё более заботливым, чем раньше, и куда бы ни шёл, брал с собой Мехди и говорил: «Я знаю, что он непоседливый ребёнок и доставляет тебе много хлопот».

Однажды по обыкновению Самад взял Мехди и пошёл с ним по делам, но не успели они уйти, как послышался детский плач. Я в испуге выбежала в переулок и увидела, что сын плачет на руках у Самада.

– Что случилось?! – крикнула я.

– Смотри, какой проказник. Открыл бардачок в машине и хочет поесть консервов.

– Он же ребёнок, дай ему.

Самад отдал мне Мехди со словами:

– Не хочу с ним ссориться. Сама успокой.

– Дай ему консервы, и он успокоится.

– Что ты такое говоришь!? Мне консервы дали на фронте как военный паёк. Сейчас я на побывке и не имею права их открывать.

Я поцеловала Мехди и постаралась его успокоить, а Самаду ответила:

– Это что за новости? Ты слишком строг. Всё не совсем так, как ты говоришь. Консервы выдали тебе, и нет разницы, где их открывать.

Самад вынул консервы из бардачка, чтобы ребёнок их не видел, переложил в багажник и сказал:

– Нельзя, и дело с концом.

* * *

Я была на последнем месяце беременности, а Самад снова уехал. Он обещал во время родов присутствовать рядом со мной, но о нём вновь не было никаких вестей.

Шёл декабрь, и выпало много снега, который следовало убрать. Я встала утром и очень тихо, чтобы не разбудить детей, обвязала живот большой шерстяной шалью, замотала голову очень тёплым платком, который подарил мне Самад, и надела пальто. Не желая, чтобы кто-то увидел меня за уборкой снега, на голову я нахлобучила шапку, издали придававшую мне сходство с мужчиной, и вышла во двор. Снег оказался более тяжёлым, чем я ожидала, но его следовало убрать не только во дворе, но и наверху. Взяв в углу двора лестницу, я приставила её к краю плоской крыши, снизу укрепила двумя кирпичами, потом взяла в одну руку лопату, а другой ухватилась за лестницу и стала подниматься на крышу. Про себя я молилась, чтобы лестница не упала, иначе не знаю, что было бы со мной и детьми. Наконец мне удалось преодолеть все ступеньки. Никто ещё в такую рань не сбрасывал снег с крыш, и я обрадовалась, что соседи не увидят меня.

Тяжёлый снег было сбрасывать утомительно. Через некоторое время я поняла, что дело трудное, но снег следовало убрать во что бы то ни стало. Стряхивая снег с лопаты, я сгребала его на край крыши, а оттуда уже сбрасывала в переулок.

Дело спорилось, и пусть в скором времени у меня разболелся живот, но я подумала, что почистила только половину крыши и надо довести дело до конца: если снег останется на крыше, то она начнёт протекать и тогда хлопот не оберёшься. С каждым взмахом лопатой крыша становилась всё чище. Иногда я останавливалась и согревала ртом заледеневшие руки. Пар изо рта поднимался столбом. Всё тело согрелось от работы, но лицо и кончик носа пощипывало от мороза.

Я уже почти очистила всю крышу, как вдруг у меня резко стрельнуло в пояснице и внутри что-то как будто оборвалось. Не помню, как я бросила лопату на снег и спустилась по лестнице. Испугавшись до смерти, я думала, что у ребёнка оборвалась пуповина и сейчас со мной что-то случится. Дети ещё спали. Поясница болела со страшной силой. «О, святой Аббас! – прошептала я. – Помоги мне». Не раздеваясь, я забралась в кровать, натянула на себя одеяло и заснула.

В те мгновения я не знала, что мне делать: встать и поехать в больницу или пойти к соседям. Но кому можно было позвонить в дверь в такую рань? Боль в пояснице усиливалась и перешла уже в живот. Ах, если бы Хадиджа была постарше! Если бы Масума могла мне помочь! Ноги начали неметь: сначала пальцы, голени, колени, потом занемели руки и всё остальное. Сознание постепенно меркло. В последний момент я прошептала: «О, святой Аббас…» – и не помню, смогла ли сказать ещё что-нибудь.

* * *

Самад стоял надо мной с грязным от пыли лицом и спутанными волосами. Он поздоровался, но я даже не смогла ему ответить: не потому, что не хотела, а потому что у меня не было сил говорить.

– Ребёнок родился? – спросил муж.

Как я ни старалась, ничего не смогла ответить. Он сел со мной рядом.

– Опять я опоздал?! Что случилось? Почему ты не отвечаешь?! Ты больна?! Тебе нехорошо?!

Я его видела, но не могла сказать ни слова. Самад уставился на меня и несколько раз легонько хлопнул меня по щеке.

– О, святая Захра! Гадам, Гадам! Это я, Самад!

Я словно очнулась ото сна, несколько раз моргнула и воскликнула:

– Это ты, Самад?! Ты приехал?!

Самад недоуменно смотрел на меня, а потом взял за руку и закричал:

– Что случилось?! Что с тобой?! Почему ты такая холодная?!

– Я чистила крышу от снега. Не знаю, что со мной случилось. Кажется, я потеряла сознание. Который сейчас час?!

– Десять часов утра.

Я увидела, что дети ещё спят, и не могла поверить, что проспала с шести часов почти до полудня.

Самад ударил себя по лбу и воскликнул:

– Жена, что ты с собой делаешь?! Хочешь убиться насмерть?!

Я не могла пошевелиться и по-прежнему не чувствовала рук и ног.

– Ты что-нибудь ела?!

– Нет. Хлеб кончился.

– Я сейчас схожу и куплю.

– Нет, не надо. Посиди рядом со мной. Мне страшно. Я плохо себя чувствую. Сделай вот что: сходи к соседям, которые живут здесь рядом, и позови мою приятельницу Гольгяз. Думаю, надо съездить к врачу.

Самад совсем растерялся. Шагая по комнате, он говорил сам с собой, молился и всё время повторял:

– О, святая Захра! Помоги мне. О, святая Захра! Исцели мою жену. О, имам Хусейн! Помоги мне!

– Не бойся, – утешала я мужа. – Всё самое страшное со мной уже произошло. Ничего страшного больше не случится. Ещё не время рожать.

– Гадам! – закричал муж. – Господи, сжалься надо мной. Прости грешного. Это всё моя вина. До чего я тебя довёл!

Мне снова стало плохо. Руки и ноги опять отнялись и я начала засыпать. Самад подошёл, взял меня за руку и толкнул.

– Гадам! Гадам! Гадам, милая! Открой глаза! Скажи что-нибудь! Я так с ума сойду. Что же ты натворила? Пусть лучше мне будет плохо, Гадам! Гадам! Гадам, милая!

* * *

Той же ночью родилась наша третья дочь. На следующий день меня выписали из больницы. Самад держал на руках Самию и был безумно счастлив, смеялся и говорил: «Эта похожа на меня. Настоящая красотка».

Мне приехали помогать мама, сёстры и невестки. У Шины недавно был инфаркт, и она не могла ходить. Она только сидела рядом со мной и то и дело целовала мне руки. Сёстры на кухне занимались стряпнёй. Глазами я всё время искала Самада, но его нигде не было. Тогда я позвала сестру:

– Принеси мне стакан чаю.

Когда она выполнила мою просьбу, я шепнула ей на ухо:

– Самада нет?!

Она рассмеялась и ответила:

– Нет. Ты ведь спала. Нам сообщили, что у жены Саттара тоже начались роды, и Самад повёз её в больницу.

Вечером Самад вернулся с коробкой сладостей:

– Господь подарил Саттару дочь, такую, как наша Самия.

Самад также купил ещё килограмм гранатов, разрезал несколько штук, высыпал зёрна в миску, сел рядом и сказал:

– Слава Богу, на этот раз я сдержал слово. Конечно, наша дочка – молодец. Родись она завтра, получилось бы, что я опять нарушил обещание.

Он дал мне миску с зёрнами граната и сказал:

– Поешь. Тебе сейчас это полезно.

Но я не стала брать у него миску.

– Что с тобой?! – не отставал муж. – Обиделась?! Кушай. Я для тебя почистил.

Я взяла миску из его рук и спросила:

– Ты опять так быстро хочешь уехать?!

– Придётся. Мне позвонили. Надо ехать.

– Ты можешь не ехать?! Останься. Мне хочется, чтобы ты побыл со мной хотя бы месяц.

Самад рассмеялся и присвистнул:

– Ого! Целый месяц!

– Самад! Ради Бога, останься.

– Ты забыла о своём обещании. Что ты сказала в прошлый раз?!

– Нет, я не забыла. Поезжай. Я не против. Но на этот раз останься хотя бы на неделю.

Самад задумался. Просунув палец под швы в одеяле, он вытаскивал нитку.

– Ничего не получится, – наконец сказал он. – Я хотел бы остаться, но что будет с ребятами?! Их матери послали своих сыновей на войну в надежде на меня. Нехорошо, если я вот так их брошу и буду сидеть здесь без дела.

– Самад, дорогой! – умоляла я. – Тебе есть что здесь делать. Ты со мной и детьми. Останься.

Он опустил голову и снова принялся выдергивать нитку из одеяла. Телевизор был включён и по нему как раз показывали военную хронику: разрушенные дома и оставшихся без крова женщин и детей. Самия проснулась и заплакала. Самад поднял ребёнка и передал мне, чтобы я его покормила, а сам смотрел, как дочка кушает, и вдруг из его глаз полились слёзы.

– Что случилось..? – спросила я.

Он отвернулся к стене и ответил:

– Это было в самом начале войны. Однажды я услышал детский плач. Мы вместе с ребятами обыскали всё вокруг, пока не нашли один разрушенный дом. В него попала бомба. Изнутри доносился плач ребёнка. Мы зашли в дом и увидели такую картину: лежит младенец, а рядом с ним – мёртвая мать, кормившая его грудью. Ребёнок был голоден и плакал из-за того, что молоко больше не шло из материнской груди.

Я оказалась шокирована, услышав этот рассказ.

– А теперь посмотри, как спокойно ты кормишь своего ребёнка. За это ты должна тысячу раз благодарить Господа.

– Я благодарю Господа за то, что ты со мной, – сказала я. – Ты наш единственный заступник.

Самад взял миску с зёрнами граната начал по горсточке давать мне.

– Гадам! Клянусь Богом, благодари святую Захру. Благодари имама Хусейна. Тебе здесь гораздо тяжелее, чем мне на войне. Я знаю. Прости меня.

Я ещё не успела прожевать гранат, как из переулка послышался гудок автомобиля. Затем раздался звонок в дверь. Самад встал, оделся и сказал:

– Это приехали за мной. Я должен ехать.

Гранат застрял у меня в горле, и я долго не могла откашляться. Муж поцеловал меня в лоб и сказал на прощанье:

– Я скоро вернусь. Не волнуйся.

* * *

Рано утром я проснулась от тихого плача Самим. Дочка была голодна и надо было покормить её, но когда я поднялась и села на кровати, девочка опять заснула. Взглянув через окно на небо, я увидела, что ещё темно. Часы показывали половину шестого. Я встала, совершила омовение и снова услышала плач Самим, поэтому взяла её на руки и покормила. Рядом со мной спал Мехди, а чуть дальше лежали Хадиджа и Масума. Я умилилась – так спокойно и безмятежно они спали. Чудесные дети! За что им такая тяжёлая жизнь в воюющей стране?! Бедняжки были послушными и тихими. Они с утра до вечера сидели дома и играли. Иногда их развлечением было бегать по комнатам друг за другом. Потом все трое опять играли и смотрели телевизор. Так проходили дни и ночи. Как-то раз мне захотелось, чтобы скорее рассвело, тогда я взяла бы этих малюток, отвела на улицу и купила им чего-нибудь, чтобы их порадовать. Но куда мне было девать Самию? Ребёнка четырех дней отроду нельзя было выносить на улицу в такой холод.

Самия прижималась к груди и жадно пила молоко. Я погладила её по голове и прошептала:

– Бедняжка моя. Как же ты проголодалась.

Вдруг послышался какой-то шорох, как будто кто-то был за дверью. Я быстро оторвала Самию от груди и малышка начала плакать. Дрожа от страха, я прокралась к лестнице и спросила:

– Кто… кто там?!

Никто не ответил, и я подумала, что, быть может, это кошка. Самия тем временем горько плакала на весь дом.

Я пододвинула к двери стол, потом подошла и снова спросила:

– Кто там?!

Кто-то поворачивал ключ в замке. Это оказался Самад.

– Это я. Открой.

Я радостно отодвинула стол и распахнула дверь.

– Что ты опять там делала?! – смеясь, спросил муж. – Почему дверь не открывается?

Бросив взгляд на стол, он догадался:

– Ну и трусиха!

Муж протянул мне руку и сказал:

– Здравствуй. Ты в порядке?

Он приблизился ко мне, но в это время к двери прибежали Мехди, Хадиджа и Масума, которые уже успели проснуться от крика младшей сестры. Мы оба на шаг отошли друг от друга. Дети радостно повисли на шее у отца, а тот, целуя и обнимая детей, продолжал на меня смотреть.

– У тебя всё в порядке?! Уже лучше?! Хорошо себя чувствуешь?!

Я рассмеялась в ответ:

– Всё отлично! Ты как?!

Мехди сидел у него на руках, а Масума тянула за одежду.

– Быстро собирайтесь. Надо ехать. Машина уже пришла.

– Куда?! – удивлённо спросила я.

Самад поставил Мехди на пол, взял на руки Масуму и сказал:

– Хочу отвезти вас к себе. Вчера объявили, что офицеры могут привезти на время в гарнизон свои семьи. Я выехал той же ночью и вот приехал за вами.

Дети радостно побежали собираться. Я умыла их и одела, а Самад взял из угла комнаты телевизор и сказал:

– Этого будет достаточно. В гарнизоне всё есть. Возьми только одежду для детей.

– Дай хотя бы заправить постели и накормить детей завтраком.

– Позавтракаем в дороге. Только торопись. К вечеру мы должны быть в Сере-Поле-Зохаб[28].

Я помыла Самию и на скорую руку собрала одежду для себя и детей, потом одела Мехди и дала держать его за руку Хадидже и Масуме.

– Идите, садитесь в машину, – сказала я дочкам, а сама тем временем завернула Самию в одеяло.

На дворе был январь, и от холода пощипывало лицо. Я отдала Самию Самаду, закрыла дверь на ключ и пошла попрощаться с Гольгяз и ещё одной соседкой, попросив их присматривать за домом. Наконец стало можно отправляться в путь и из окна машины я увидела, что Гольгяз, отодвинув на окне занавеску, смотрит на нас и весело машет рукой.

Когда машина тронулась, дети стали шуметь и играть друг с другом. Бедняжки так радовались, ведь они долгое время никуда не выходили из дома. Самад вёл машину и иногда сажал на колени Мехди, давая ему подержаться за руль. Я сидела рядом с мужем и время от времени он сажал между мной и собой Масуму, прося её: «Прочитай папе стишок».

Порой Самад нагибался, клал голову на голову Хадиджи так, что волосы дочери закрывали ему лицо, и тогда он вскрикивал:

– Ай, надо же на дорогу смотреть!

Наконец мы добрались. Самад остановил машину, и мы пошли в придорожное кофе, где, несмотря на его неприглядный вид, нам предложили хороший завтрак. Не успела я позавтракать, как проснулась Самия. Я пошла с ней в машину, покормила, перепеленала и в тот момент увидела большие армейские грузовики, ехавшие по дороге. Это были грузовики с гражданской помощью фронту, на которых развевались флаги Ирана.

Пришёл Самад с большим бутербродом с маслом и вареньем.

– Поешь, ты не завтракала, – сказал он мне.

Дети не оставляли отца ни на минуту, и он всё время читал стихи, рассказывал сказки и просто разговаривал с ними. Самия лежала у меня на руках и продолжала кушать. Я смотрела на дорогу. Передо мной проносились заснеженные горы, военные автомобили, кафе и деревья с облетевшими листьями, а самой дороге всё не было конца.

Я сама не заметила, как заснула, а проснулась от того, что наш автомобиль наехал на колдобину. Военные машины заполонили не только шоссе, но и двигались по грунтовым обочинам. Несколько танков двигалось по бездорожью. Я повернула голову и посмотрела на заднее сиденье машины. Масума спала с открытым ртом, Мехди тоже заснул, положив голову на ноги сестры. Хадиджа держала на руках Самию. Самад, вцепившись обеими руками в руль, жал на газ и ехал вперёд.

– Ты дал ребёнка Хадидже, когда меня стало клонить в сон? – спросила я.

– Да. Похоже, ты сильно притомилась. Самия, наверное, прошлой ночью вообще не дала тебе спать. Я пожалел тебя и решил дать выспаться.

Наклонившись, я тихонько взяла у Хадиджи малютку и сказала:

– Лучше я её подержу. Ты устанешь, доченька.

Самад обернулся, посмотрел на меня и произнёс:

– Мамочка! Какая же ты добрая.

Я засмеялась и ответила:

– Что такое? Это ты обо мне или опять стихи читаешь?!

– Я серьёзно. За эти пару часов я понял, как трудно растить детей. Сколько же у тебя терпения! Очень устаёшь, да? Одной Самии достаточно, чтобы уморить человека. Это не говоря уже о многочисленных вопросах и болтовне Мехди и ссорах Хадиджи с Масумой.

Продолжая смотреть на дорогу, Самад положил руку на рычаг скоростей и переключил его, а потом продолжил:

– Осталось немного, скоро приедем. Ты бы ещё поспала. Знаю, ты сильно устанешь. Тебе нужен отдых. Сейчас удели немного времени себе. Поешь, вздремни – и усталость как рукой снимет. Честное слово, когда эта война закончится и если я останусь в живых, то знаю, что сделаю: не позволю тебе ни о чём беспокоиться.

Я повернулась и посмотрела на заднее сиденье. Хадиджа так и заснула, глядя на дорогу. Самия спала у меня на руках.

– Сейчас, когда дети спят, можно поговорить и о себе, – сказал муж. – Скажи честно, как ты себя чувствуешь? Ты в порядке?! Здорова?!