На следующий день Самад пошёл за покупками и принёс два или три килограмма мяса, две курицы, зелени и огромное количество фруктов.

– Сколько мяса! – удивилась я. – У нас будут гости?! Что случилось!?

– На этот раз, если и останусь жив, меня не будет два или три месяца. Может быть, до Нового года не вернусь, а может, и до конца войны.

– Что ты говоришь?! А вдруг война закончится только через несколько лет?!

– Нет, не дай Бог. Как бы то ни было, там я очень нужен. Если бы не ты и не дети, то и сейчас я бы не приехал даже на несколько дней.

Я положила мясо в раковину на кухне и открыла кран.

– Честное слово, ты купил слишком много мяса. Дети едят мало. Всё останется. Мне много одной.

Муж пошёл в гостиную, усадил детей на колени и стал играть с ними.

– Самад! – позвала его я.

– Да, милая?! – откликнулся он.

Я рассмеялась и спросила:

– Может быть, поедем сегодня вечером в одно место? Мне уже здесь надоело.

– Ты хочешь прямо сейчас собраться и поехать в Каеш? – быстро проговорил он.

Закрыв кран, я положила розовое филе в дуршлаг.

– Нет… Не в Каеш… Пока мы доедем, тебе уже придётся возвращаться. Я хочу поехать туда, где будем только мы с тобой и дети.

Самад взял девочек на руки и пришёл ко мне на кухню.

– Как скажешь. Куда едем?!

– Поедем в парк.

Самад отодвинул занавеску на окне в кухне.

– На улице холодно. Уже ноябрь, жена! Дети простудятся.

– Да, ноябрь, но погода хорошая. В этом году осень не очень холодная.

– Хорошо, поедем после полудня. Только, с твоего разрешения, я на минутку загляну в штаб КСИР. У меня срочное дело.

– Когда это ты спрашивал у меня разрешения, чтобы сходить в штаб?! – рассмеялась я.

Самад засмеялся и ответил:

– Ведь эту увольнительную на пару дней я взял ради тебя. Если не разрешишь, я не поеду.

– Поезжай, только возвращайся скорее, а иначе я обижусь.

Быстро поставив на пол Хадиджу и Масуму, муж надел военную форму. Дети в слезах пошли следом за ним, но я быстро увела их. Нагнувшись на ступеньке, он завязывал шнурки на ботинках.

– Что приготовить на обед?! – крикнула я.

Муж уже спускался вниз по лестнице:

– Мясной бульон.

Зайдя в комнату, я занялась детьми, переодела их, немного покормила, потом высыпала перед ними кучу игрушек, а сама пошла по своим делам. На кухне я порезала мясо, поставила варить бульон и принялась чистить овощи.

На часах было уже половина первого. Обед стоял на плите и по всему дому разносился аромат оманского лимона, добавленного в бульон. Расстелив скатерть, я поставила простоквашу, соленья и зелень. Дети проголодались, поэтому пришлось их покормить бульоном, покрошив в него немного хлеба. Покушав, они пошли в угол комнаты и начали играть там, а я легла рядом со скатертью, расстеленной на полу, и уставилась на дверь.

Было уже около двух часов, но Самад всё ещё не вернулся. Вдруг я вздрогнула от крика Масумы. Часы показывали уже три. Оказывается, рядом со скатертью я заснула, а тем временем девочки поругались из-за чего-то, подрались и теперь горько плакали. Миски с простоквашей, соленьями и зеленью были перевёрнуты. Я разозлилась, но не стала никого наказывать, ведь дети пока не понимали, что делают. Пришлось сложить скатерть и отнести всё на кухню, потом умыть девочек и переодеть их, сняв одежду, перепачканную соленьями и простоквашей. Потом я покормила Масуму молоком и уложила её спать. Хадиджа тоже немного поела и уснула в углу комнаты. Я положила детей в постели, накрыла одеялами и пошла по своим делам: постирав скатерть, наготовила на ужин котлет.

Уже смеркалось, и я придумывала, что сказать Самаду, когда он придёт, ведь была на него очень сердита, но высказать всё придуманное так и не довелось.

Едва скрипнула дверь, девочки проснулись и побежали навстречу отцу. Взяв обеих на руки, он вошёл в кухню с небольшим пакетом в руках. Самад поздоровался, и я ответила ему, не поднимая головы. Он протянул мне пакет и сказал:

– Возьми, а то у меня устала рука. – После чего быстро поцеловал детей и стал говорить им разные нежные слова.

Продолжая злиться на мужа, я ответила:

– Положи пакет в нашу комнату.

– Нет, ты должна взять это из моих рук.

Я недовольно взяла. Внутри лежал фиолетовый платок: большой шерстяной платок с крупным огуречным узором бута́, который только недавно вошёл в моду. Сначала я не подавала вида, но потом вспомнила слова матери, Шины, которая всегда говорила: «Что бы тебе муж ни купил, всегда благодари его, ведь он старался, даже если эта вещь не пришлась тебе по вкусу».

– Зачем ты купил его? Он же дорогой, – вырвалось у меня.

Я накинула платок на голову и Самад рассмеялся:

– Как тебе идёт! Ты такая красивая!

Совершенно забыв о своей обиде, я уже не собиралась ругаться с мужем.

– Значит, ты готова ехать?! – воскликнул он.

– Куда?!

– В другой парк.

– Сейчас? Нет, спасибо. Уже темнеет.

– Гадам! Не мучай меня. Нас ждут тяжёлые времена. Завтра мне уезжать, и ты начнёшь скучать.

Я больше не сказала ни слова. Положив котлеты в контейнер, я взяла зелень, соленья, скатерть, хлеб, термос и сложила всё это в большую корзину. Одевшись и завязав платок, я встала перед зеркалом и осмотрела себя с ног до головы. Самад оказался прав – платок оказался мне очень к лицу.

– Спасибо большое, – сказала я. – Ты купил хорошую вещь. Платок большой и тёплый.

Муж в это время одевал детей.

– Я специально купил такой большой. Скоро похолодает, а в этом платке тебе будет тепло.

Самад договорился со своим другом-фармацевтом, чтобы тот заехал за нами на своей машине. Скоро друг приехал, мы сели в машину и поехали за город. Дорога получилась долгой и только спустя значительное время мы добрались до гарнизона Гахреман. Самад вышел из машины и отправился в комендатуру. Хадиджа была со мной, а Масума сидела на руках у жены друга, которая была в восторге от девочки. Она уже несколько лет была замужем, но детей у них с мужем так и не появилось.

Стало уже совсем темно, когда нам разрешили войти в часть. Мы немного прогулялись, прежде чем нашли место под старыми тополями. Там мы и расположились на циновках. Пусть дело близилось к ночи и мрак становился всё гуще, но на месте нашего пикника по сторонам стояло несколько уличных фонарей, которые освещали это пространство.

Стояла осень, и земля была покрыта жёлтыми опавшими листьями. Ветер раскачивал ветви деревьев. Сделалось прохладно, поэтому жена друга спрятала детей под чадру. Я достала термос и налила всем чаю, как вдруг погас свет и воцарился полный мрак.

– О Господи, – сказала Самад. – По-моему, объявили «красный» уровень опасности.

Вокруг была кромешная тьма, хоть глаз выколи. Мы выждали некоторое время, но так и не услышали ни выстрелов зенитной артиллерии, ни звука сирены, предупреждающей о «красной» опасности. Самад включил свой фонарь и положил его на середину циновки. Мы хотели выпить чаю, но оказалось, что он уже остыл.

Ветер гнул ветви деревьев, выл, обрывал оставшиеся листья и гнал их прочь. Шорох листьев, кружившихся возле нас, наводил ужас. Я тихонько сказала мужу:

– Пойдём отсюда. В такую ночь нас никто не будет искать.

– Не говори такое при докторе. Мне будет неловко, – ответил он. – Посмотри, как его жена спокойно сидит и играет с детьми. Представь себе, что ты в какой-нибудь живописной деревеньке.

Рядом не было ни души. Иногда издали доносился вой собаки или шакала. Дул ветер, а электричество всё ещё не включили, так что даже друг друга мы толком не видели. На ощупь мы достали провизию и совместными усилиями расстелили скатерть. Хадиджа сидела рядом со мной, а Масума продолжала лежать на руках у жены фармацевта. Старшая дочка вся продрогла от холода, а я, даже не поняв, как мы умудрились поужинать, молилась только о том, чтобы всем побыстрей уйти отсюда.

Мужчины тем временем разговорились между собой. Жена друга тоже, казалось, ни о чём не волновалась и спокойно мне что-то рассказывала, но я, вопреки всем своим усилиям, так и не могла собраться с мыслями. Мне казалось, что вот-вот из-за деревьев выбежит собака или волк и нападёт на нас. Кроме того, мы находились на военном объекте и если бы объявили «красный» уровень тревоги, то мы оказались бы в гораздо большой опасности, чем если бы сидели в другом месте. От холода у меня стучали зубы. Наконец мужчины согласились уехать, и мы, собрав вещи, сели в машину. Только тогда я спокойно вздохнула и разговорилась с женой фармацевта.

Обратная дорога была такой же долгой. Когда мы приехали домой, дети уже спали. Я переодела их и уложила в постель. Самад пошёл на кухню и помыл посуду, а я, уложив детей, пошла за ним. Он посмотрел на меня и спросил:

– Ну как, жена?! Тебе понравилось?!

Я хотела съязвить, но прикусила губу и заглянула в кастрюлю с мясным бульоном, который остался ещё с обеда. В тот день я не успела пообедать и как следует поужинать, поэтому от голода и усталости у меня дрожали руки и ноги.

Так прошёл этот день, а на следующий Самад отвёз нас в Каеш, после чего вернулся на фронт. Я с детьми осталась в Каеше на месяц, а затем вернулась в Хамадан. Была зима и выпало много снега. Через несколько дней после нашего возвращения стало ещё холоднее и снова пошёл снег, так что я была рада тому, что Самад в своё время внёс в договор аренды пункт, согласно которому убирать снег должен был хозяин дома.

В эту самую стужу и непогоду ко мне из Каеша приехала толпа гостей, остановившись по дороге в Керманшах[25]. После ужина я обнаружила, что на завтрак хлеба уже не будет, поэтому рано утром поднялась и отправилась в булочную. Что же там творилось! Одна очередь была внутри, а вторая выходила прямо в переулок, да ещё в такой мороз. Однако выбора не оставалось, и я встала в конец той очереди, где давали по два батона, потому как она казалась короче той, где давали больше. Мне пришлось простоять десять минут, пока не подошла моя очередь. Купив хлеб, я заметила в конце большой очереди какую-то женщину с красной корзиной и попросила занять мне место, пока я не вернусь, поэтому мне следовало спешить, чтобы моя очередь не прошла в моё отсутствие.

По дороге домой я несколько раз поскользнулась и один раз даже упала в снег, а дома, увидев, что гости уже проснулись, заварила чай, достала из холодильника сыр и снова побежала в булочную, но, прибежав, обнаружила, что женщины, за которой была моя очередь, уже и след простыл. Разволновавшись, я стала объяснять людям, что находилась тут всего лишь десять минут назад, взяла два батона, быстро отнесла их домой и вернулась, но стоявшие рядом женщины подумали, что я хочу взять хлеб без очереди и несколько человек принялись меня стыдить и ругать. Одна из женщин так сильно толкнула меня, что я обязательно бы упала, если бы не опиралась рукой о стену. Вдруг появилась та самая женщина с красной корзиной в руке. «Женщина… женщина… разве я не занимала перед вами очередь?!» – закричала я. Она улыбнулась и дала мне знак встать впереди. Я была на седьмом небе от счастья. Увидев это, другие нехотя расступились. До сих пор, когда я вижу красную корзину, вспоминаю ту женщину и весь тот день.

* * *

С каждым днём становилось холоднее, и всё кругом покрылось обледеневшим снегом. По сельским дорогам почти не ездили и поэтому из Каеша в Хамадан теперь уже никто не приезжал.

Хозяин дома очень меня поддерживал и, даже когда покупал что-нибудь для себя, приносил немного и нам. Я же старалась или не брать, или каким-то образом возвращать деньги. Мне не хотелось быть чем-то обязанной, не хотелось, чтобы обо мне думали, будто без мужа я нуждаюсь в посторонней помощи, поэтому, превозмогая усталость, делала всё сама.

Температура упала до минус сорока трёх градусов. Для отопления домов не хватало керосина и, чтобы дети не простыли, мне пришлось надеть на них в доме куртки и шапки, а однажды утром, отправившись за керосином, я обнаружила, что канистра почти пуста. Дети спали, поэтому я взяла двадцатилитровые канистры и пошла в керосиновую лавку, которая находилась на улице, довольно далеко от нашего дома. У лавки была целая очередь и стоявшие в ней люди связали свои канистры верёвкой, чтобы не было обмана. Поставив свои канистры, я встала в конце. Керосин ещё не привезли.

Простояв полчаса, я почувствовала, что у меня начинают мёрзнуть ноги. Потом от холода у меня застучали зубы. Поняв, что долго так не простою, я вернулась домой, надела носки и кофту и опять пошла в очередь. Дети остались одни, поэтому до полудня мне приходилось четыре или пять раз возвращаться домой, а потом снова идти к керосиновой лавке.

После полудня наконец привезли керосин, и спустя час подошла моя очередь. В то время при керосиновых лавках работали грузчики, которые на тележках довозили канистры прямо до дома, но, на мою беду, мне не достался ни один из них, поэтому одну канистру я оставила в лавке, а вторую, еле-еле подняв с земли, потащила. Сначала через каждые десять или двадцать шагов я ставила канистру на землю, чтобы отдышаться, но потом приходилось останавливаться уже через каждые пять шагов. Я массировала пальцы, занемевшие от мороза, подносила ко рту и дышала на них, чтобы согреть.

С огромным трудом я принесла одну канистру и поставила на ступеньки первого этажа. Настало время идти за другой, но у меня совсем не осталось сил. К тому же холод пробирал до костей, а вторую канистру всё равно надо было тащить до дома. Все мысли были о замерзающих детях, и в конце концов я каким-то образом дотащила канистру до дверей, но теперь следовало поднять её по лестнице. Я не хотела, чтобы меня заметил хозяин дома и стал помогать, поэтому потихоньку подняла по ступенькам сначала первую канистру, а через полчаса пошла и принесла вторую.

От усталости я валилась с ног, поэтому прямо в коридоре рухнула на пол. Хадиджа и Масума обрадовались и забрались на меня сверху, но у меня так болели руки, ноги и поясница, что даже не хотелось улыбнуться. Я молила Бога, чтобы девочки заснули и тогда я тоже смогла бы отдохнуть, но дети были голодны, поэтому мне пришлось встать и идти готовить ужин.

* * *

Почти каждый день объявляли «красный» уровень опасности. Несколько раз иракские самолёты с шумом летали над городом, что очень пугало жителей, а во многих домах и магазинах выбило стёкла.

Когда объявлялся «красный» уровень опасности и звучал сигнал воздушной тревоги, Хадиджа и Масума в страхе бежали ко мне и прятались у меня на руках. Наш дом стоял прямо напротив холма Мосалла, на вершине которого и размещались средства противовоздушной обороны. В момент выстрелов наш дом трясло и всё внутри озарялось вспышками света. Хозяин дома настаивал, чтобы при «красном» уровне опасности я брала детей и спускалась с ними вниз на хозяйский этаж, но это могло продолжаться не день и не два.

Однажды вечером, едва я легла спать, объявили «красный» уровень опасности и артиллерия сразу же начала огонь. На этот раз выстрелы были настолько оглушительные, что Масума и Хадиджа от испуга стали сильно кричать и плакать. В полной растерянности я не знала, как успокоить детей. На их крик пришла хозяйка. Ей стало нас жалко, поэтому она буквально силой отняла у меня Хадиджу и стала гладить её по голове, а я взяла на руки Масуму. Увидев, как от выстрелов трясётся и озаряется вспышками весь дом, хозяйка крикнула мне:

– Гадам! Вам не страшно?!

– А что делать? – ответила я.

Было ясно, что она сама была напугана.

– Ей-богу, ты очень смелая, – сказала она. – Без мужчины, да ещё с двумя детьми – честное слово, ты настоящая героиня. Давай спустимся вниз. Подумай о детях.

– Но мы вас стесним, – ответила я.

Хозяйка всё же настояла на своём и заставила нас спуститься к ним в комнаты. Там было гораздо тише и дети успокоились.

* * *

Каждую неделю по понедельникам и средам привозили погибших. Единственным моим развлечением было каждую неделю ходить на похороны. Хадидже тогда было два с половиной года и она шла за мной, держась за край чадры, а Масуму я несла на руках. Оказавшись в толпе людей, я невольно начинала плакать, словно приносила к гробам погибших все свои трудности и невзгоды, пережитые за неделю, чтобы поделиться ими. Я плакала с улицы Шохада и до самого кладбища Баге-Бехешт, а по возвращении домой чувствовала облегчение и прилив новых сил.

Было уже начало марта, но снег ещё не растаял, и погода оставалась морозной. Женщины делали генеральную уборку в домах, подметали, вытирали пыль и стирали, но что бы я ни делала, у меня всё валилось из рук.

В тот день я только-только вернулась с похорон нескольких убитых солдат и, оставив детей дома, пошла стоять в очереди за хлебом, но периодически возвращалась минут на десять, чтобы приглядывать за крохами. В последний раз, когда я вернулась домой и начала подниматься по лестнице, то застыла на месте. Сверху доносился смех детей. Кто-то был в доме и играл с ними. Я побежала вверх по ступенькам, увидела у двери старые разношенные ботинки и подумала, что это наверняка нас пришли навестить Шамсолла или Теймур, а может быть, даже Саттар. Вот почему, открыв дверь, я замерла на месте: там был Самад. Взяв детей на руки, он кружил по комнате и читал стишки. Девочки были в восторге и радостно смеялись.

В одно из мгновений наши с мужем взгляды встретились, и, не говоря ни слова, мы несколько секунд просто смотрели друг на друга. Мы видели друг друга впервые за четыре месяца. У меня на глаза навернулись слёзы. Самад опять поздоровался первым и, продолжая говорить детским голосом, каким читал детям стишки, спросил:

– Где ты была, жена моя? Где ты была, моя дорогая? Где ты была, Гадам?

Теперь слёзы текли по моим щекам и я вытирала их краем чадры. Держа детей на руках, Самад встал передо мной и спросил:

– Ты плачешь?

Рыдания сдавили мне горло, а Самад рассмеялся и всё тем же детским голосом добавил:

– Ага, понял. Ты по мне соскучилась. Очень-очень. То есть ты любишь меня. Очень-очень!

Чем больше он говорил, тем больше я плакала. Он поднёс детей к моему лицу и сказал им:

– Поцелуйте мамочку. Погладьте её.

Дети начали гладить меня по лицу своими нежными маленькими ручками.

– Где ты была?

– Я ходила за хлебом, – всё так же со слезами ответила я.

– Купила?

– Нет, не купила. Переживала за детей. Пришла посмотреть, как они, чтобы снова пойти в очередь.

– Ладно, оставайся с детьми, я сам схожу.

Я снова вытерла слёзы чадрой и сказала:

– Нет, не беспокойся. Передо мной в очереди осталось всего два человека. Я сама схожу.

Самад поставил детей на пол, снял с меня чадру, повесил её на вешалку и произнёс:

– Пока я дома, сам буду ходить за продуктами.

– Но ведь тогда тебе придётся встать в конец очереди.

– Вот и встану. Всё правильно. С меня не убудет. Раз хочу хлеба, должен встать в конец очереди, – ответил он и засмеялся.

Муж уже надевал ботинки, когда я заметила ему:

– Ты бы хоть переоделся. Давай, я почищу ботинки. В душ сходи.

– Я вернусь, не успеешь оглянуться, – весело ответил он.

Я рассмеялась и вошла в комнату. Умыв и переодев детей, поставила готовить обед, потом прибралась в доме и немного привела себя в порядок. Когда Самад вернулся с хлебом, всё в доме уже было по-другому. Пахло обедом, и комната была залита солнечным светом. Словом, вновь стало уютно и хорошо.

* * *

На следующее утро Самад ушёл и вернулся с несколькими большими пакетами в руках. Оказывается, он опять сходил за продуктами и принёс горох, фасоль, сахар, чай и рис.

– Это значит, что ты совсем скоро уезжаешь?! – воскликнула я.

– Не так скоро, – ответил муж, – но всё равно в конце концов должен буду уехать. Я не могу оставаться. Мне нужно побыстрее закончить дела. Просто не хочу, чтобы ты стояла перед магазином за килограммом чечевицы.

Потом, относя пакеты на кухню, он добавил:

– Когда я вчера пришёл домой и узнал, что ты ходила стоять в очереди за хлебом, мне стало не по себе.

Я взяла у него пакеты.

– То есть ты мне не доверяешь?!

Самад растерялся. Он остановился и посмотрел на меня:

– Нет, нет, я не то имел в виду. Я хотел сказать, что все твои невзгоды из-за меня. Если бы ты не вышла за меня замуж, то жила бы сейчас спокойно со своей матерью и наслаждалась жизнью.

– Сколько же можно наслаждаться жизнью! – рассмеялась я.

Муж высыпал рис на большой поднос и сказал:

– Я сам переберу рис, а ты занимайся своими делами.

– Самое лучшее занятие – это сидеть здесь с тобой, – ответила я.

– Нет… я думал, ты собираешься уйти. Отлично, отлично. Тогда давай садись рядом со мной. Давай перебирать вместе.

Мы сели на кухне и, взяв поднос, до полудня вместе перебирали горох, фасоль и рис. Мы рассказывали друг другу что-то, говорили и смеялись, а после обеда Самад оделся и сказал:

– Хочу пойти в штаб КСИР. Я быстро.

– А ближе к вечеру сходим куда-нибудь?! – напомнила я.

– Куда? – удивлённо спросил он.

– Как! Скоро праздник. Хочу купить детям новую одежду.

Самад вмиг изменился в лице. Губы у него побелели и он закричал:

– Что?! Новую одежду?!

Я удивилась ещё больше, чем он.

– А что такого?!

– Значит, я должен взять детей и покупать им новую одежду?! А что я тогда скажу детям убитых солдат?! Неужели мне не будет стыдно перед ними?!

– А разве они стоят на улице и увидят нас?! Даже если увидят, то не поймут, куда мы идём.

Самад сел посреди комнаты и сказал:

– Ну и дела. Ну и дела. Ты не видишь, какие прекрасные люди каждый день умирают у меня на глазах. У многих из них остаются жёны и дети. Кто же в этот праздничный вечер купит им новую одежду?

Я села напротив Самада и обиженно сказала:

– Прости меня. Не нужна нашим детям никакая новая одежда.

– Ты расстроилась? – спросил муж.

– Очень! Ты же не видишь, как мы живём?! Когда ты в последний раз думал обо мне и детях?! Ей-богу, мы ведь ничем не хуже детей погибших солдат.

– Не говори так, – сердито ответил Самад. – Мы делаем всё, что можем. Это наш долг. Это обязанность. Мы должны её выполнить, не ожидая ни от кого благодарности. С сегодняшнего дня и до конца войны у нас не может быть праздников. Мы должны сочувствовать погибшим.

Я встала, пошла в другую комнату и обиженно сказала:

– Говорю же: хорошо. Прости меня. Я ошиблась.

Муж встал, обошёл комнату кругом, а потом закрыл дверь и ушёл. До вечера я была очень подавлена, обижена, поэтому сидела в углу. Детьми заниматься не хотелось. Не было настроения даже для того, чтобы встать и сделать что-нибудь по дому. В горле стоял ком, но ни расплакаться, ни успокоиться я не могла.

Это состояние не проходило, и справиться с ним у меня не нашлось никаких сил. Стемнело, но муж до сих пор не вернулся. Я подумала: «А ведь Самад ушёл, даже не попрощавшись». То есть с одной стороны, я на него злилась, а с другой – уже соскучилась и была в растерянности, опасаясь, что он разозлился и уехал совсем.

Совершенно отчаявшись, я встала, включила свет, а потом совершила омовение перед молитвой и в этот самый момент не выдержала и проговорила: «Господи, я виновата, прости меня! Что же я наделала? Верни моего Самада».

Я не находила себе места, но вдруг услышала, как открылась дверь. Дети засмеялись, закричали, и я поняла, что мой Самад вернулся, а через минуту, всё так же сидя на молитвенном коврике, услышала, как муж зовёт меня:

– Гадам, милая! Гадам, где ты?!

У меня забилось сердце. Я вошла в комнату и увидела, что Самад, поставив рядом с подушкой две большие сумки, держит детей на руках. Я тихо поздоровалась. Самад рассмеялся и сказал:

– Здравствуй, жёнушка! Как дела, Гадам?!

Я не подала вида, что рада, и снова поздоровалась, не поднимая головы.

Однако на самом деле уже растаяла.

– Посмотри, что я вам купил. Надеюсь, тебе понравится, – произнёс муж и показал рукой на две сумки рядом с подушкой.

Я ушла на кухню и занялась стряпнёй, но все мои мысли были о нём. Оказывается, Самад купил детям одежду и теперь примерял её, поэтому обе девочки неожиданно явились на кухню в новых нарядах. Я забеспокоилась, что дети могут испачкаться, поэтому взяла их на руки и отнесла обратно в комнату.

Увидев меня, Самад попросил:

– Налей мне хотя бы чашку чая, а потом иди посмотри, понравится ли то, что я купил тебе.

Муж понял, что меня не удастся легко разговорить, поэтому рассмеялся и добавил:

– Любимая, улыбнись же мне.

Я засмеялась, а он воскликнул:

– Теперь, когда ты улыбнулась, эта сумка твоя! Честное слово, если ты опять собираешься хмуриться, то я прямо сейчас встану и уйду. Сегодня вечером как раз несколько ребят едут на фронт.

Я поняла, что дело серьёзное и мне уже пора браться за ум, поэтому взяла сумку и пошла в другую комнату примерять обновки. У Самада, как всегда, оказался отменный вкус. Он купил мне блузку и юбку с блёстками, которые недавно вошли в моду.

Я разглядывала себя в зеркале, как вдруг вошёл муж и сказал:

– Ничего себе! Честное слово, ты прекрасна. Тебе очень идёт.

Я застеснялась и ответила:

– Спасибо. Выйди, я хочу переодеться.

Он взял меня за руку.

– Что?! Хочешь переодеться?! Так не пойдёт. Ты должна остаться в этом. Я же сказал, что теперь не до праздников, но когда мы вместе и ты смеёшься, это и есть для меня праздник.

– Всё-таки жалко. Это нарядная одежда.

– Наряжайся для меня, – улыбнулся он. – Разве нельзя одеться так ради мужа?

Я согласилась, тогда он крепче сжал мою руку и сказал:

– Садись.

В комнату зашли дети и очень удивились, увидев меня в новой одежде. Продолжая держать меня за руку, Самад сказал:

– Прости меня за ту ссору. Это моя вина. Прости меня. Я не хотел злиться. Знаю, что был резок. Но извини меня. Прости. Тебе известно, что ты дороже мне всех на свете. Я никого так не любил, как тебя. Иногда даже думаю, что эта любовь к тебе отдаляет меня от Бога, однако, хорошенько поразмыслив, понимаю, что она, наоборот, делает меня ближе к Нему. Я каждый день тысячу раз благодарю Господа за то, что ты стала моей женой. Не моя вина, что началась война, а иначе я бы горы свернул. Если бы ты знала, какой ад на фронте. Ты представить себе не можешь, какое горе обрушил Саддам Хусейн на головы наших женщин и детей! Если бы ты была там и своими глазами увидели все эти страдания и убийства, то поняла бы меня. Гадам, милая! Не обижайся. Пойми меня. Ей-богу, мне очень тяжело. Прими как должное, что пока у нас не может быть праздников. Сходи на улицу Кашани[26] и посмотри, как тяжело живется тем, кто пострадал во время войны. Думаешь, у них до войны не было своих домов и своей привычной жизни?! Они ведь тоже хотят вернуться в свои города и жить хорошо.

Словно опомнившись, я ответила:

– Ты прав. Я согласна с тобой. Прости меня.

Самад вздохнул с облегчением и сказал:

– Слава Богу, этот вопрос мы для себя выяснили. Однако есть ещё одна проблема, о которой я давно хотел поговорить. Это касается меня самого. Дело в том, что сейчас война стала частью моей жизни. Каждый раз, когда я приезжаю, то думаю, что вижу тебя и детей в последний раз. Господу виднее, но, может быть, другого раза действительно не будет. Я попросил ребят, чтобы мои деньги, в случае чего, отдали тебе. Ещё я дал кое-какие поручения Шамсолле, Теймуру и Саттару, чтобы тебе пришлось не так туго.

Я расплакалась:

– Самад, прекрати. Что ты такое говоришь? Я даже слышать об этом не хочу. Хватит об этом.

Самад вытер указательным пальцем мои слёзы.

– Не плачь. Дети испугаются. Такова реальность. Ты должна быть ко всему готова, чтобы при случае пережить это.

Он сделал паузу и продолжил:

– Когда я уйду в этот раз, не тешь себя надеждой, что я скоро вернусь. Может быть, меня не будет три или четыре месяца. Приглядывай за детьми и наберись терпения.

И я терпела. Самад через несколько дней ушёл и появился только через четыре месяца. Он побыл неделю, а потом снова уехал. Иногда звонил, а иногда просил друзей, приехавших на побывку, справиться о нас и передать ему все новости. Время от времени приезжали его братья: Шамсолла, Теймур и Саттар – и узнавали о том, как нам живётся.

Отец тоже всегда обо мне беспокоился. Иногда приезжал к нам один, а иногда с матерью. Они оставались у нас несколько дней, а потом снова уезжали. Иногда мы сами ездили в Каеш, но там мне всё время было тревожно, потому как я думала, что, пока нахожусь у родителей, в Хамадан может приехать Самад. Вот почему я вечно под разными предлогами как сумасшедшая носилась то туда, то сюда, пока не возвращалась обратно в город. В доме же всё хранило запах мужа. Одежда, обувь, молитвенный коврик – всё согревало мне душу.

Я привыкла к такой жизни, и единственным моим желанием было то, чтобы Самад вернулся домой целым и невредимым. Ничего другого мне не требовалось.

Тем временем начались авианалёты на города. Иногда в течение дня по нескольку раз объявляли красный уровень тревоги. В небе над Хамаданом появлялись иракские самолёты и бомбили жилые районы. Тем не менее жизнь продолжалась. Так прошло два года.

В 1982 году я забеременела в третий раз и думала: «Как же в таких условиях смогу родить ещё одного ребёнка и вырастить его?» Я нервничала, а Самад радовался. При малейшей возможности он старался приезжать в Хамадан и навещать нас, ведь очень обо мне беспокоился и каждый раз наказывал всем родственникам: «Когда меня нет, заботьтесь о Гадам».

Возвращаясь домой, он сокрушался: «Гадам, что ты со мной сделала?! Я ни на секунду не могу забыть о тебе. Думаю о тебе каждое мгновенье».

Тем не менее мы оба понимали, что война для него важнее всего. Когда бомбили Хамадан, все родственники очень переживали за меня и детей. Приезжали братья Самада и каждый месяц отвозили меня в Каеш. Иногда они приезжали вместе со своими семьями и оставались у нас несколько дней, а когда всё стихало, уезжали обратно.

Ожидание третьего ребёнка ещё больше придало Самаду сил жить дальше. Он начал думать о покупке собственного дома. С большим трудом ему удалось встать на очередь.

Однажды муж пришёл ко мне радостный и заявил: «Теперь я спокоен за тебя и за детей. Купил вам дом. Больше не надо будет снимать жильё. Летом переедем».

Я была на девятом месяце. Самад приехал и оставался со мной десять дней, но, казалось, ребёнок и не думал появляться не свет. Мы пошли к доктору, который сообщил, что ребёнок родится только через неделю. Самад отвёз меня в Каеш и на прощанье сказал: «Я быстро съезжу на фронт и через три или четыре дня опять вернусь». Но как только Самад сел в машину и уехал, у меня начались схватки.

Я не хотела этому верить, ведь Самад обещал, что на этот раз при родах будет со мной. Пришлось мне терпеть, потому как предстояло опять ждать его возвращения, но ребёнок будто знать ничего не желал и стремился как можно скорее появиться на свет. Мне хотелось кричать от боли, но я молчала. Моя мать Шина быстро всё поняла и сказала:

– Я сейчас пошлю за акушеркой.

– Нет, ещё не время, – сказала я.

Но мама нахмурилась и закричала:

– Если я не знаю, когда время рожать, тогда какой от меня толк?!

Она постелила мне постель, налила полный котёл воды и поставила его на примус в углу двора, потом вернулась, села посреди комнаты и стала резать белую ткань на пелёнки.

Посматривая на меня одним глазом, мать принялась что-то рассказывать. Хадиджа и Масума тем временем играли в углу комнаты. Шина утешала меня и детей, каждую минуту вставала, клала руку мне на лоб, целовала меня в голову и поила разными отварами.

Вдруг мне стало совсем плохо и терпеть уже не было сил. Тогда я начала кричать от боли. Шина бросила нарезанные пелёнки на пол и побежала звать сестёр с невестками и через какое-то время дом наполнился родственниками, готовыми помочь. Акушерка опаздывала. Шина суетилась вокруг меня, заливала мне в рот отвары и приговаривала: «Не бойся, если акушерка не придёт, я сама приму роды».

Акушерка пришла только после полудня и через полчаса ребёнок родился. Шина радостно взяла младенца на руки и воскликнула:

– Гадам, у тебя мальчик! Поздравляю. Посмотри, какой чудесный светленький малыш. Просто прелесть.

После этого она кого-то послала за свекровью, чтобы сообщить ей радостную весть, а я вздохнула с облегчением, услышав крик ребёнка. В доме толпилось много людей, но я ничего не замечала вокруг и погрузилась в сладкий сон.

На следующий день отец отправился в город, чтобы любыми способами разыскать Самада. Вечером он вернулся один и рассказал, что встретился с одним из однополчан моего мужа и попросил непременно сообщить на фронт о рождении сына.

С той минуты я только и ждала возвращения Самада: думала, что завтра он обязательно приедет. Но ни на следующий день, ни через день муж так и не вернулся, чем вызвал разные толки и пересуды:

– Бедняжка Гадам! А ещё мальчика родила!

– А муженьку и дела нет.

– Несчастная Гадам. Как она теперь будет жить с тремя детьми?

– А ещё муж называется!

Шина слышала все эти разговоры и жалела меня ещё больше. Быть может, поэтому она и говорила: «Доченька, хорошо, если Самад всё-таки приедет, а если нет, то я сама на седьмой день устрою праздник в честь рождения своего внука».

Я очень устала всё время глядеть на дверь и ждать появления Самада: когда кто-то начинал со мной разговаривать, быстро обижалась и начинала плакать, а муж всё не появлялся. На седьмой день Самада тоже не было. На девятый день мама сказала: «Не могу больше ждать. Пойду и позову гостей. Если твой муж приедет – добро пожаловать!»

На девятый день Шина вместе с сёстрами и невестками начала готовить праздничный обед, и именно тогда, ближе к полудню, кто-то из детей в переулке закричал: «Самад приехал!»

Я в это время кормила ребёнка, но не могла не встретить мужа. Положив сына на пол, я завязала на поясе чадру, что-то накинула на голову и с трудом спустилась по ступенькам вниз. Во дворе было полно народа. Ко мне подбежала сестра и сказала: «Зачем ты вышла на улицу? Ты ведь недавно родила». Потом она сняла свою чадру, надела её мне на голову и мы с сестрой потихоньку вышли в переулок.

Навстречу мне шёл какой-то мужчина в ксировской форме и заплечным мешком. Мужчина был с бородой и весь в пыли, но оказалось, что это не Самад. Я пошла незнакомцу на встречу и вскоре узнала в нём друга Самада. Я смущённо с ним поздоровалась и спросила о муже. «Он в порядке, – ответил мужчина, – но не думаю, что сможет скоро приехать. Сейчас в разгаре военная операция. Я и сам приехал ненадолго, чтобы навестить мать. Мне сообщили, что ей очень плохо. Завтра возвращаюсь на фронт».

Меня словно холодной водой окатили, и я вся задрожала. Руки и ноги онемели. Я облокотилась о стену и стояла так, пока мужчина не прошел мимо и совсем не скрылся из вида. Шина и сёстры вышли на улицу, чтобы узнать что-нибудь о Самаде, но, увидев меня в таком состоянии, взяли под руки и отвели домой.

Я легла в постель, но всё тело продолжал бить озноб. Шина приготовила мне сладкую воду и укрыла одеялом. Я залезла с головой под одеяло и уже готова была расплакаться, но притворилась, что сплю, потому что знала: мама до сих пор сидит рядом и от жалости ко мне тихо роняет слёзы. Я старалась не плакать, ведь сегодня мы праздновали рождение моего сына и не следовало портить всё торжество.

К полудню пришли уже все гости. Женщины собрались в одной комнате гостевого дома, а мужчины – в другой. После обеда ко мне явилась сестра и взяла у меня младенца, чтобы отнести его к гостям-мужчинам и дать ему имя. Дед Самада, Ибрахим, назвал мальчика Мехди. Он сам прочитал внуку азан и икамат и шепнул на ухо его имя, а вскоре все мужчины попрощались и ушли, так как был июль – месяц посева и полевых работ, лишь женщины остались до вечера. Сёстры и невестки пошли во двор и помыли там посуду, а потом на большие подносы разложили фрукты. Мехди спал рядом со мной. Женщины завели беседу, а я продолжала смотреть на дверь, ожидая, что она вот-вот распахнётся и в последний момент торжества по случаю рождения сына явится Самад.