Самад попросил нескольких своих друзей подыскать для нас подходящее жильё, но и сам занимался тем же. «Я должен снять для вас хороший дом с булочной и рынком поблизости, чтобы хозяин был порядочным человеком и смог помочь вам в моё отсутствие», – говорил муж.

В очередной раз собрав все вещи, я сложила их в углу, а через несколько дней Самад пришёл и радостно сообщил:

– Нашёл наконец. Хороший дом со всеми удобствами. Хозяин – человек набожный и гостеприимный. Тебя можно поздравить.

– Почему только меня?! – удивленно воскликнула я.

Муж задумался. Похоже, он что-то вспомнил.

– Сегодня или завтра я уезжаю на границу, – сказал он. – Началась война. Ирак напал на Иран.

Я не отнеслась к этим словам с должной серьёзностью и вместо этого мы радостно поехали смотреть новый дом. Он находился за нефтехранилищем на окраине города. Район был бедным, но сам дом выглядел построенным на славу. В нём оказалось много окон, а стены недавно покрасили в светло-зелёный цвет. В целом, в отличие от предыдущего, этот создавал приятное впечатление.

Муж не ошибся и насчёт хозяина, жившего на нижнем этаже, этот человек действительно был доброго нрава. Значит, мы могли смело переезжать в новое жильё, и в тот же день я на счастье поставила в нишу нового дома зеркало и Коран, а на следующий мы уже перебрались.

В первую очередь я вымыла все окна, а потом сама без всякой помощи постелила половики. У нас был только один шестиметровый ковёр, подаренный отцом. Его я положила посреди комнаты, а вдоль стен разместила подушки. Так стало гораздо уютнее.

Первые несколько дней я только и делала, что вытирала пыль, подметала полы и расставляла вещи по местам. Едва заметив на половичке волосок, я поднимала его и выбрасывала в мусор.

Жильё оказалось чудесным, с двумя комнатами. С самого начала я закрыла дверь в одной из них и сделала её гостиной. По сравнению с нашим деревенским домиком в Каеше – настоящий дворец! Здесь имелись также кухня, туалет и ванная – вот, собственно, и всё, однако это был самый красивый дом, который мы снимали в Хамадане.

Вечером пришёл Самад с двумя катушками чёрной липкой ленты. Муж встал на табуретку, и не успела я опомниться, как он заклеил все окна крест-накрест, оставив на стёклах следы от своих рук.

– Зачем ты заклеил окна?! – закричала я. – Теперь вся работа насмарку. Я целый день мыла их.

– Началась война, – сказал муж. – Иракцы разбомбили приграничные города. Заклеенные окна не разобьются на мелкие осколки при бомбёжке и не упадут на ваши головы.

Делать было нечего и мне пришлось с этим смириться, хотя чёрные кресты на окнах словно одели в траур моё сердце, да и дальше поводов для радости не появлялось.

Самад приезжал время от времени и привозил плохие вести. Как-то вечером он пошёл к соседу и, по его собственным словам, замолвил за нас словечко, а на следующий день купил много гороха, фасоли, риса и мяса.

– Что случилось? – спросила я, на что услышала:

– Завтра уезжаю в Хорремшехр[22]. Какое-то время меня не будет. Может быть, вообще не вернусь.

Я чуть не расплакалась, а муж, оставив мне немного денег, пообедав и поцеловав детей, застегнул сумку, попрощался и уехал.

Дом, который раньше казался таким красивым и уютным, теперь опустел. Я не знала, что делать. После обеда дети уснули, а у меня к тому времени накопилось много нестиранного белья, и я пошла в ванную, чтобы постирать и поплакать в одиночестве.

Вдруг раздался звонок в дверь. Я помыла руки и пошла открывать. Это была хозяйка: наверное, почувствовала, что мне тяжело, и хотела поддержать меня.

– У нас в районном кооперативе дают стаканы по талонам. Пойдём купим? – предложила она.

У меня не было настроения, и я отказалась, сказав, что дети спят. И это была я, которая всего несколько дней назад обожала покупать разную домашнюю утварь и посуду! Неожиданно мне опротивело всё. Я тогда подумала: «Идёт война. Муж уехал на фронт. Непонятно, что будет со мной и всей моей жизнью. Тогда почему эти люди так радуются?»

– Если хочешь, зайду за тобой, когда дети проснутся, – сказала хозяйка.

– Нет, идите одна. Со мной столько хлопот, – ответила я.

В тот день я никуда не пошла, однако через неделю всё-таки сходила в кооператив, с удовольствием купила эти стаканы, поставила в буфет и стала ими любоваться.

Обстановка в городе изменилась. По ночам отключали электричество. По радио сообщали о разных уровнях тревоги: «жёлтом», «красном» и «белом», а людям объясняли, что значит каждый из уровней и что надо делать в каждом конкретном случае. Несколько раз действительно объявляли «красную» тревогу и во всём городе отключили электричество, но ничего так и не произошло, а уровень опасности изменили на «белый» и снова дали свет.

Сначала люди боялись, однако постепенно, как это бывает, все привыкли и к «красному» уровню опасности.

Со дня отъезда Самада прошло сорок пять дней. Нам было тяжело без него. Я несколько раз уже собиралась взять детей и уехать в Каеш, но отказывалась от этой идеи, когда думала о том, что Самад огорчится, когда вернётся и не застанет нас дома. Каждый день я с нетерпением ждала звонка в дверь, надеясь, что вот-вот дверь откроется и войдёт Самад. Эти ожидания настолько меня измучили, что однажды я взяла детей и пошла в штаб КСИР, спрашивая по дороге у прохожих его точный адрес. Там с огромным трудом мне удалось узнать, что, слава Богу, с мужем всё в порядке. Услышав это, я словно обрела второе дыхание, и тут на меня снова навалились заботы.

К полудню я и дети, уставшие и голодные, вернулись домой. У Хадиджи болели маленькие, нежные ножки. Масума хотела молока и капризничала. Сначала я занялась Масумой: перепеленала её, накормила и уложила спать. Потом настал черёд Хадиджи: я помыла ей ножки тёплой водой, накормила и тоже уложила спать. Девочки так устали, что проспали до вечера.

В ту ночь мне снились кошмары. Мне виделось, будто Самад взял дочерей на руки и убегает в безводную пустыню, а за ним бегут несколько вооруженных людей и хотят силой отнять детей. Я внезапно проснулась и почувствовала, как сильно у меня бьётся сердце и что на лбу выступил холодный пот. Я встала, выпила стакан воды и снова заснула, но, как ни странно, мне приснился всё тот же кошмар. От страха снова наступило пробуждение, но когда глаза опять закрылись, то в третий раз привиделось всё то же. Проснувшись в очередной раз, я решила: «Лучше не спать вовсе, чем видеть такие кошмары», поэтому больше не клала голову на подушку.

Именно в эту минуту меня испугали звуки снаружи. Они доносились с лестницы, как будто кто-то поднимается наверх с нижнего этажа, но так и не может дойти до второго. Дверь была заперта, но в окне я увидела какие-то неясные тени людей с огромными головами и чёрными руками. Масума и Хадиджа спокойно спали рядом по обеим сторонам от меня. Я заткнула уши и с головой укрылась одеялом, но вопреки всем моим стараниям заснуть больше не получалось. Не знаю, сколько прошло времени, но вдруг кто-то стянул одеяло с моей головы. Прямо над собой я увидела силуэт мужчины с чёрной бородой и усами. Когда зажёгся свет, я поняла, что это Самад.

– Напугал, – сказала я, приложив руку к груди. – Почему ты не позвонил в дверь?!

– Вот так новости, – ответил он, смеясь. – Теперь ты и меня боишься?!

– Ты хоть бы позвал меня как-нибудь. Я чуть не умерла от страха.

– Жена! Я звонил в дверь – ты не слышала, открыл ключом – не слышала, вошёл и позвал тебя – ты не ответила. Что же мне было делать? Ты лежишь тут и спишь.

Самад пошёл к детям и, с трудом нагнувшись, поцеловал их.

Я не стала рассказывать мужу, что всю ночь видела кошмары, что от страха зажала уши и поэтому не слышала, как он меня звал.

– Колонка включена?! – спросил Самад.

– Среди ночи?! – удивилась я.

– Я весь грязный. Целый месяц не мылся, – ответил муж.

Я пошла на кухню и зажгла колонку, а он пошёл за мной и сообщил, что иракцы вошли в Хорремшехр, город пал и погибло много наших. Ещё муж рассказал, что иракцы осадили Абадан и каждый день обстреливают город из пушек и минометов, а Банисадр[23] доказал свою несостоятельность, ведь в армии нехватка оружия и боеприпасов.

– Ты ужинал? – спросила я.

– Нет, но есть не хочу.

Я подогрела ему немного похлёбки с луком и яйцом, оставшейся после обеда, а потом расстелила скатерть, поставила миску с простоквашей, соленья и тарелку с зеленью, которую вечером принёс хозяин дома. Муж, когда я налила похлёбку, съел две ложки и глаза у него покраснели.

– Горячо? – спросила я.

Покачав головой, он перестал есть, положил ложку и вдруг расплакался.

– Что такое? – тревожно спросила я. – Что-то случилось?

Я не могла поверить, что Самад будет так плакать. Он обхватил голову руками и горько рыдал.

– Я уже сама не своя. Скажи, что случилось?! – настаивала я.

Наконец Самад проговорил:

– Как я могу есть, когда ребята на границе голодают? Они гибнут под огнём танков и артиллерии этих проклятых баасистов[24]. У наших нет даже оружия, чтобы сражаться, нет продовольствия и даже места для ночлега. Бедолагам так трудно.

Я взяла его за руку и притянула к себе.

– Ты сам говорил, что идёт война. Ничего не поделаешь. Если ты будешь плакать и отказываться есть, разве им станет сытнее и всё наладится? Давай пододвинься и ешь.

Я очень настаивала, и муж вновь принялся за еду. Стараясь отвлечь его от мыслей о войне, я принялась что-то говорить. После моих рассказов о проделках Хадиджи, о том, что у Масумы начали резаться зубки, и других событиях, произошедших за время его отсутствия, к Самаду постепенно вернулся аппетит. Он съел всё, что я поставила на скатерть: от простокваши и солений до похлёбки, хлеба и зелени.

– Да, видно, что ты вернулся с войны, – пошутила я.

Рассмеявшись от всей души, муж воскликнул:

– Я уже месяц нормально не ел, веришь?! Клянусь, в течение этих нескольких дней ничего не ел, кроме куска хлеба и нескольких печений.

Когда мне пришлось наклониться, чтобы сложить скатерть, муж поцеловал меня в лоб, и от смущения я опустила голову.

– Было очень вкусно. Большое спасибо, – сказал он.

– На здоровье, – улыбнулась я. – Обычная еда, ничего особенного, просто ты был очень голодным.

Когда Самад встал, чтобы помыться, я смогла его хорошенько разглядеть. Он очень похудел и казался сутулым. Волосы были нечёсаными и все в пыли, а ослабшие плечи заметно опустились. Я тогда тихо сказала:

– Боже мой, неужели это мой муж? Это Самад? Что война с ним сделала?

«Господи, – подумала я, – пусть ни один человек на свете не узнает, что такое война».

В скором времени единственным слышимым в доме звуком стал шум воды из ванной и водопровода. Я выключила на кухне свет и, хотя была уже полночь, мне показалось, что дом стал светлым и уютным, как в день, когда мы сюда переезжали, и всё вокруг заиграло радужными красками.