После праздников Самад уехал в Хамадан, а когда вернулся оттуда, заявил: «Гадам, можешь радоваться. Меня приняли в КСИР[15]. Я же говорил, что стану солдатом имама».

Муж рассказал, что его направили работать в революционный суд, поэтому приходится уезжать рано утром на всю неделю в Хамадан, а возвращаться только вечером накануне выходного дня. Чтобы задобрить меня и не допустить моих упрёков, Самад часто говорил мне: «Если бы ты только знала, сколько работы у нас в суде. Если бы не ты и ребёнок, я бы и на выходной не приезжал домой».

Вскоре я поняла, что опять беременна. Аппетита у меня не было вовсе. Я не знала, как сообщить об этом, но однажды грустно сказала мужу:

– Не надо тебе ехать в Хамадан. Я плохо себя чувствую. Подумай хоть немного обо мне. Кажется, я снова беременна.

Даже не нахмурившись, Самад радостно поднял руки к небу и воскликнул:

– Слава Богу! Какое счастье! Господи, прости мою Гадам за то, что она такая неблагодарная. Боже мой, пошли нам здорового ребёнка.

Я тогда сильно разозлилась на мужа:

– Что?! Ты благодаришь Господа?! Конечно, тебя же никогда нет рядом и ты не видишь, как мне тут тяжело! Одна в мороз я должна и пелёнки стирать, и домашними делами заниматься, и ребёнка пеленать – весь дом на мне! Да я с ног валюсь от усталости!

Но Самад в ответ только рассмеялся:

– Во-первых, уже теплеет, во-вторых, вам, женщинам, сладкой жизни никто не обещал. Вы обязаны трудиться.

– Не знаю, – сказала я. – Ты должен что-нибудь сделать. Мне слишком рано рожать ещё одного ребёнка.

– Даже не говори об этом, – ответил муж. – Не гневи Господа. У Хадиджи должен быть брат или сестра. Рано или поздно, но тебе всё равно придётся родить ещё одного малыша. Пусть не в этом, так в следующем году. Так даже лучше. Дети будут расти вместе.

Муж умел успокаивать. Он рассказал о чём-то, поговорил о своей работе, а потом обнял дочку. Он так радовался второму ребёнку, что я забыла, как несколько минут назад ругалась.

Самада снова долго не было рядом. Меня радовала только мысль о том, что Хамадан расположен гораздо ближе к нашей деревне, что Тегеран.

* * *

С каждым днём я становилась всё более неуклюжей. Хадидже исполнился годик. Она ползала на четвереньках и тянула в рот всё, что попадалось ей под руку, а мне с моим животом было очень трудно уследить за ней. С другой стороны, после нашего переезда в новый дом я отдалилась от матери, но оправдывала это тем, что она должна была заботиться об отце. Однако мне повезло, потому что дом моей сестры Хури стоял совсем рядом, всего лишь через два дома от моего. Хури часто ко мне заходила, а в конце беременности навещала ежедневно, до того как бралась за свои дела. Только убедившись, что у меня всё в порядке, она возвращалась к себе. Иногда я вместе с дочуркой шла в дом родителей и жила у них по несколько дней. Однако, где бы я ни была, утром последнего рабочего дня приходила домой, прибиралась и готовила еду. Муж обожал мясной суп. По вечерам обычно его никто не ест, но Самад очень любил.

Однажды он вернулся уже поздно ночью и всё равно постучал в дверь. Я сказала ему:

– У тебя же есть ключ. Почему ты стучишься?

– Я для того проделал такой большой путь, чтобы ты открыла мне, – ответил муж.

– Разве ты не видишь, в каком я состоянии?

Тогда он вспомнил, что мне скоро рожать и что должен больше обо мне заботиться, однако через неделю всё повторилось.

Шли последние недели моей беременности. Каждый раз, уезжая в город в конце выходного дня, муж спрашивал меня:

– Гадам, милая, с тобой всё в порядке?

– Пока да, – отвечала я.

После этого Самад спокойно уезжал опять на неделю. И вот однажды он, как всегда вечером в пятницу[16], оделся и уже собирался покинуть дом. Был январь месяц и намело большие сугробы.

– В субботу утром мы собираемся в командировку, – сказал муж. – Хорошо бы нам там не задержаться. Боюсь, сегодня опять пойдёт снег и по дорогам будет не проехать.

Прямо перед уходом он в очередной раз спросил:

– Гадам, милая, с тобой всё в порядке?

У меня немного болела спина и ломило поясницу, но я не придала этому особого значения, потому как, по моим подсчётам, до родов оставалось ещё две недели.

– Да. Поезжай спокойно. Пока рано, – ответила я, однако утром, встав на молитву, почувствовала, что у меня сильно болит поясница, а чуть позже – что разболелся и живот.

Не подавая вида, я взялась за домашние дела, но лучше мне не стало: наоборот, боль только усилилась. Дочка ещё спала. Я пошла по морозу через сугробы к сестре, превозмогая боль и дрожа от холода. Хури послала одного из племянников за акушеркой, и та уже отправила кого-то позвать невестку Хадиджу, а сестра меж тем взяла меня под руки и повела ко мне домой.

В тот год из-за холодов у нас стоял корен. Хури уложила меня рядом, а сама достала таз и начала греть воду. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь сообщил Самаду о родах – так быстро я успела по нему соскучиться. Хотелось, чтобы в эти минуты он был рядом и помогал мне. При каждом скрипе двери я думала, что это пришёл муж, но его не было.

Боль становилась все нестерпимей. Я хотела попросить позвать Самада, но стеснялась, и на протяжении всех родов у меня перед глазами стояло лицо мужа. Только услышав плач новорождённого, я расплакалась. Самад, неужели ты не мог уехать чуть позже? Неужели ты не мог побыть со мной ещё немного?

В четверг я очень волновалась и, как всегда, ждала приезда мужа. Вечером кто-то постучал в дверь. Я знала, что это был Самад. Невестка Хадиджа находилась во дворе. Она-то и открыла дверь. Увидев её, муж сразу же обо всём догадался.

– Что случилось? Гадам родила?

Хадиджа рассказала ему, что я действительно родила, но не сообщила кого: девочку или мальчика.

В комнате со мной сидела Хури. Заметив Самада из окна, она повернулась ко мне и рассмеялась:

– Гадам, радуйся, твой муж приехал! – А затем выбежала из комнаты ещё до появления Самада.

Я лежала прямо на корей. Войдя в дом, Самад выглядел довольным:

– Здравствуй, моя милая. Поздравляю с ребёночком. Где же моя доченька?

Я рассердилась на него. Оказалось, он уже всё знал, но я всё-таки спросила у него:

– Кто тебе сказал? Хадиджа?

Муж сел рядом. Ребёнок лежал тут же. Самад нагнулся и поцеловал его в лоб.

– Я сам догадался, – сказал он. – Какая прелестная девочка. Гадам, честное слово, она такая же красивая, как и ты. Посмотри, какие у неё чёрные глазки и бровки! Надеюсь, это не потому, что она родилась в мохаррам[17].

Потом Самад посмотрел на меня и добавил:

– Хочу отблагодарить твою невестку за добрую весть. Жаль, что она сразу не сказала, что родилась девочка. Наверное, решила, что я расстроюсь.

Он поднялся и пошёл к нашей дочери Хадидже, которая спала рядом с корей:

– Как здоровье моей крошки?

– Немного простудилась, – ответила я. – Дала ей лекарство и она только что уснула.

Самад присел у изголовья дочери и целую четверть часа гладил её волосы, напевая колыбельную.

* * *

Проснувшись на следующее утро, муж объявил, что хочет сегодня собрать гостей по случаю рождения дочери.

Он лично пригласил родителей, сестёр, братьев и несколько человек из дальней родни. Потом он вернулся и принялся за работу: во дворе поставил мангал, а мать, сёстры и невестки помогали.

Время от времени муж заходил в дом и говорил мне: «Гадам, как жаль, что ты себя неважно чувствуешь. Как бы мне хотелось, чтобы ты была сейчас рядом. Без тебя вкусно не получится».

Погода стояла холодная. Весь наш маленький двор был завален снегом. Взяв лопату, Самад очистил двор, в результате чего рядом с уборной образовалась целая гора снега.

Сославшись на холод, Самад опять пришёл в дом, сел рядом с корей и положил руки под одеяло, чтобы согреться. Мы начали беседовать, слово за слово, и он начал рассказывать о своей работе, друзьях, а также обо всём том, что случилось с ним за неделю. Я уложила Хадиджу с одной стороны, а младенца – с другой. Слушая рассказы мужа, я то кормила маленькую молоком, то клала мокрый платок на лоб Хадиджи. Вдруг Самад замолчал и после некоторого раздумья промолвил:

– Я замучил тебя. Прости. С самого замужества у тебя каждый день полно забот. Но если ты не простишь меня, что я отвечу Господу на Страшном суде?

У меня на глаза навернулись слёзы.

– Что ты такое говоришь? – начала я утешать мужа.

– Если ты меня не простишь, я буду гореть в аду, – сказал он.

– Почему же я тебя не прощу?

Самад вынул руку из-под одеяла и взял мою. Его ладони ещё были холодными.

– Тебе сейчас нужна моя помощь, – сказал он. – Но, видишь ли, я не могу быть рядом. Революция только что победила. Ситуация в стране очень сложная. Нам предстоит многое сделать. Если останусь с тобой, то некому будет завершить начатое, но если я уеду, то сердцем всё равно останусь с тобой.

– Не волнуйся обо мне, – успокоила я его. – Здесь у меня много друзей, знакомых, сестёр и братьев. Все они мне помогут. Дай Бог, и мать не оставит. Не знаю, что бы я делала без неё. Поступай как знаешь и занимайся своими делами.

Самад сжал мою руку, поднял голову, и я увидела, что глаза у него покраснели. Они всегда у него краснели, когда он нервничал. Мне нравилось это его качество, но мне вовсе не хотелось расстраивать мужа. Я тоже сжала его руку и добавила:

– Ну, полно. Иди, а то люди подумают, что мы поссорились.

К окну подошла сестра и постучала по стеклу. Самад встрепенулся, быстро отпустил мою руку и покраснел от смущения. Сестре тоже стало неловко. Опустив голову, она сказала:

– Самад, мама хочет засыпать рис. Поможешь поставить кастрюлю?

Муж встал и пошёл к двери, но на полпути вернулся и спросил:

– Ты меня не обманываешь?

Я засмеялась и ответила:

– Конечно, нет, не переживай.

В полдень в нашем маленьком доме собралось полно гостей. Одни расстилали скатерть, другие расставляли простоквашу и соленья. Самад расставлял стаканы. Стараясь вынуть стакан, застрявший внутри другого, он разбил его и поранил руку. Мама сбегала за платком и перевязала рану, а во время всей этой суеты в комнату вошёл мой зять и сообщил, что у соседа Горжи сильно пошла носом кровь и не останавливается уже полчаса.

Незадолго до этого Самад купил машину марки «Жиан». Взяв из ниши в стене ключи, он сказал зятю:

– Иди, собирай его. Надо везти к врачу.

Потом повернулся ко мне и добавил:

– Обедайте спокойно.

Когда расстелили скатерть и принесли обед, я не выдержала и расплакалась, спрятавшись с головой под одеяло, чтобы никто не видел моих слёз. Мне очень хотелось, чтобы муж был рядом и принимал гостей. Я спрашивала себя: «Ну, почему всё так вышло, что Самаду пришлось уехать с торжества по случаю рождения собственной дочери?»

Угощение разложили по фарфоровым тарелкам, и гости принялись за еду. Все уже стучали ложками, как вдруг в дом вбежала племянница и сказала мне на ухо:

– Тётя, Самад с мамой и папой поехали в Разан и просили передать, чтобы ты не волновалась.

Гости пообедали и выпили чаю, а потом сёстры и невестки вымыли посуду, но мужа всё ещё не было.

Незаметно наступил вечер. Гости уже поели фрукты и сладости, а Самад так и не приехал. Отец взял новорождённую на руки и тихо прочёл ей азан и икамат[18]. Он же назвал девочку Масумой, прошептав по традиции это имя девочке на ухо.

Когда начало смеркаться, гости один за другим стали прощаться и уходить.

К ночи уже все разошлись по домам и со мной остались только мать и невестка Хадиджа. Мама приготовила мне ужин, а Хадиджа расстелила скатерть, как вдруг дверь распахнулась и в дом вошли зять и сестра, но мужа с ними не было. Испугавшись, я спросила:

– Где Самад?

Сестра спокойно села рядом, и зять рассказал мне:

– В полдень мы поехали в Разан. Врача не было и Самаду пришлось ехать дальше, в больницу в Хамадане. Там доктор сделал несколько уколов, дал таблетки и кровь остановилась, а к тому времени уже наступил вечер. Мы собирались уже вернуться, но Самад сказал, чтобы мы взяли машину и ехали одни, ведь ему всё равно завтра утром надо возвращаться, а то получится, что он приедет в Каеш напрасно. Так что муж велел передать, что вернётся только в четверг.

Я ничего не сказала сестре и её мужу, хотя очень сильно расстроилась. После ужина все ушли. Мать хотела остаться, но я сама отправила её домой.

– Папа один, – сказала я ей. – Он ещё не ужинал. Нехорошо, что ты оставляешь его из-за меня.

Когда все ушли, я встала, потушила лампу и, оставшись в темноте, разрыдалась.