В конце лета строительство нашего с мужем жилища закончилось. Дом получился небольшой – всего одна комната и кухня. Удобства были снаружи, а рядом с уборной Самад построил небольшой сарай для дров, угля и прочих вещей.
Братья и сёстры помогали нам, чем могли. Наконец мы перенесли в новый дом наши скромные пожитки и всю утварь. Больше всех помогала моя мать, которой очень нравилось наше новое жильё, а мы так радовались этому, будто переселились в настоящий дворец. Мне казалось, что из всех домов, которые мне когда-то доводилось видеть, этот был самым красивым и ухоженным. Когда мы разложили по местам свои вещи, внутри стало очень уютно.
Самад ещё накануне переезда отправился искать работу и дальше не прекращал поисков. Он ездил то в Разан, то в Хамадан. В итоге мужу снова пришлось поехать в столицу, но уже в начале следующей недели он вернулся в отличном настроении, потому что всё-таки сумел устроиться на новую работу.
После его отъезда я опять осталась одна. Муж приезжал всё реже и реже, а когда бывал дома, то садился в угол и, прильнув к радиоприёмнику, переключал с волны на волну. «Что случилось? – спрашивала я. – Что ты делаешь? Сделай погромче, чтобы и я слышала».
Сначала он ничего не отвечал, но однажды вечером вынул из кармана рубашки небольшую фотографию и сказал:
– Это фотография имама Хомейни[11], которого шах отправил в ссылку. Народ вышел на демонстрации и хочет, чтобы Хомейни вернулся и сделал страну по-настоящему исламской. Во многих городах идут демонстрации.
Потом, встав посреди комнаты, он добавил:
– В Тегеране люди на улицах выкрикивают вот такие лозунги.
Потом он сжал кулаки и крикнул:
– Смерть шаху! Смерть шаху!
Затем Самад присел рядом, дал мне фотопортрет имама Хомейни и продолжил:
– Я привёз эту фотографию тебе. Смотри на неё как можно дольше, чтобы наш сын стал таким же правоверным мусульманином, как и сам Хомейни.
Я взяла у него эту карточку и посмотрела на неё, как вдруг почувствовала, как ребёнок начал толкаться у меня в животе.
Время шло. Сообщения о протестах в Хамадане, Тегеране и других городах доходили и до Каеша. Младшие братья Самада, которые тоже уехали в Тегеран на работу, по возвращении сообщали нам о происходивших событиях. Самад каждый день ходил на демонстрации и стал их постоянным участником.
Как-то раз один наш сосед рассказал, что Самад с группой товарищей даже напал на какую-то воинскую часть в Тегеране. Они захватили оружие, ночью привезли его в Разан и вручили шейху Мохаммаду Шарифи, который впоследствии стал там пятничным имамом[12].
Услышав эти новости, я не на шутку разволновалась, не понимая, почему Самад втянулся в такое опасное дело.
Муж стал приезжать всё реже и реже, выдумывая разные предлоги. То он говорил, что зима наступила и дороги стали скользкими, то его поджимали сроки окончания строительства. Я чувствовала, что всё это ложь, ведь вместо того, чтобы работать и заниматься своими обычными делами, он ходил на демонстрации, распространял листовки и тому подобное.
Помню, как-то раз была свадьба одного из наших родственников. Мы заранее пригласили на неё Самада и его братьев. На свадьбу муж приехал, но был уже вечер, а в скором времени нам сообщили, что в деревню привезли тело нашего односельчанина Ходжата Гамбари, который погиб во время демонстрации в Хамадане.
Гости ушли со свадьбы и выбежали на улицу. Самад шёл впереди всех и, поднимая кулак, кричал:
– Смерть шаху! Смерть шаху!
Впереди шли мужчины, а за ними следовали женщины. И те, и другие кричали по очереди:
– Смерть шаху! Смерть шаху!
Все люди вышли из своих домов.
Родственники Ходжата Гамбари тоже шли в толпе, плакали и вместе со всеми выкрикивали антишахские лозунги.
Эти похороны проходили при большом скоплении народа. Наконец мы предали тело земле. Самад был очень взволнован. Заметив меня в толпе, подошёл и проводил домой, а сам пошёл к родственникам покойного.
Наступил вечер, но муж до сих пор не вернулся. На сердце у меня было тревожно, и я решила пойти к родителям. Мать тоже волновалась, потому что и отец где-то пропадал. Мы пытались разыскать его, но никто не знал, где он. Тогда я накинула чадру и сказала матери:
– Раз так, то я пойду к себе домой. – Но сестра преградила мне путь и не давала пройти.
Я почувствовала, что с отцом и Самадом что-то случилось, и сказала:
– Мне надо идти. Сейчас Самад вернётся домой и начнёт беспокоиться.
Хадиджа поняла, что я не успокоюсь, и, стараясь сильно меня не волновать, сообщила, что арестовали нашего односельчанина – Солтана-Хусейна.
– За что? – спросила я.
Хадиджа так же спокойно ответила:
– Он сообщил, что привезли тело Ходжата Гамбари, и тем самым спровоцировал эту антишахскую демонстрацию. Его отвезли в участок в Дамаке. Самад хотел поехать и освободить Солтана-Хусейна, но твой отец не пустил его одного и отправился с ним.
Услышав об отце, я принялась ругать мать и сестёр:
– Это вы виноваты. Почему вы отпустили отца? Он старый больной человек. Если с ним что случится, во всём виноваты будете вы.
В ту ночь мы не сомкнули глаз. Наутро Самад с отцом вернулись и, сияя от радости, рассказали нам, что, собравшись вместе с другими демонстрантами, они смогли освободить Солтана-Хусейна, судьба которого могла закончиться весьма плачевно.
В полдень муж собрался ехать в Тегеран, и я сильно разволновалась.
– Ты не должен уезжать. У меня скоро роды. Где я тебя потом найду?
Смеясь как обычно, Самад ответил:
– Если ты будешь волноваться, то я не поеду. По правде говоря, у меня в кармане пусто. Но разве мы не договаривались, что в этот раз я поеду и куплю для ребёнка одежду и всё остальное?
Накормив мужа, я сказала ему, что нужно купить, и проводила до дверей.
– Не забудь про одеяло, тонкое шерстяное, какие сейчас в моде, – на прощание сказала я. – Они очень красивые. Купи розовое.
Когда Самад уже свернул с улицы, я крикнула ему вслед:
– Не ходи больше на демонстрации! Это опасно! Мы будем тебя очень ждать!
Я вернулась в дом, и у меня сразу же возникло ощущение, что стены и крыша рушатся, падая прямо на меня. Свет померк в глазах, и на душе стало тяжело. Я не могла этого вынести, поэтому накинула чадру и пошла к родителям.
После отъезда мужа прошло два дня. Утром, встав на молитву, я вдруг почувствовала себя плохо. У меня сильно заболела поясница и живот. «Надо терпеть, – сказала я себе, – ведь так рано ребёнок не должен родиться».
Мучаясь от боли, я хлопотала по дому: стала готовить, а потом пошла во двор и в январский мороз постирала бельё. К полудню стало понятно, что больше терпеть у меня нет сил. Еле-еле я доковыляла до дома Хадиджи и та сразу же отправила одного из племянников за акушеркой. Боль уже была невыносимой. Хадиджа быстро приготовила подслащённую воду и отпаивала меня шафраном. Чуть позже пришла мать с сёстрами. Наступил вечер и уже ближе к вечернему призыву на молитву я родила. Это оказалась девочка.
Тот вечер я не забуду никогда. Всякий раз, слыша какой-то шум, я, ещё совсем разбитая, пыталась встать с постели. Мне очень хотелось, чтобы открылась дверь и вошёл Самад, и несмотря на то что до утра плач ребёнка не давал мне нормально заснуть, всякий раз, закрыв глаза, я видела мужа и тут же просыпалась.
После родов прошла неделя. Я только уложила дочку в колыбель, как вдруг дверь скрипнула. Мать была в комнате, помогая мне с младенцем, но она поспешила уйти до того, как Самад вошёл в дом. Сев рядом с моей постелью, он опустил голову и тихо поздоровался. Я еле слышно ответила. Тогда он взял мою руку и спросил, как я себя чувствую. Я сухо ответила ему.
– Злишься на меня? – спросил он.
Я промолчала, а муж сжал мою руку и произнёс:
– Имеешь право.
Я с трудом ответила:
– Ребёнок родился неделю назад, а ты приехал только сейчас. Я же просила тебя не уезжать, а ты сказал, что обязательно вернёшься. Ты плохо поступил. Это ведь наш первый ребёнок. Разве ты не должен был находиться рядом?
Самад ничего не сказал. Он встал, расстегнул молнию на сумке.
– Ты всё правильно говоришь, но посмотри, что я тебе привёз. Ты не представляешь себе, с каким трудом я всё это раздобыл. Посмотри.
Самад развернул шерстяное одеяло и потряс им передо мной. Одеяло было голубым, а не розовым, с белой бахромой, но я всё равно подумала: «Как раз такое, о каком я мечтала». Оно оказалось квадратным и с цветами в одном углу. Само одеяло было соткано из белых, голубых и тёмно-синих нитей. Я взяла его и положила рядом с колыбелью.
– Ты не знаешь, какого труда мне стоило достать такое. Я поехал за ним с двумя друзьями на мотоцикле. Они оба смотрели по сторонам, но в итоге это одеяло заметил я сам. Оно висело прямо в витрине магазина.
Я от души поблагодарила мужа, а он снова взял меня за руку и сказал:
– Это тебе спасибо. Я понимаю, что ты сумела вынести. Жаль, что меня не было рядом. Прости. Гадам, я знаю, в чём моя вина. Но что мне делать, если ты меня не простишь?
Затем он нагнулся, поцеловал мне руку и приложил её к своим глазам. Рука стала мокрой от слёз.
– Можно я посмотрю на нашу дочь?
– У меня нет сил. Возьми её сам.
– Нет. Если можно, возьми ребёнка и передай мне. Мне будет приятно получить дочь из твоих рук.
У меня до сих пор болели шея и живот, поэтому я с большим трудом нагнулась, взяла ребёнка из колыбели и дала Самаду на руки. Он поцеловал дочку и сказал:
– Спасибо тебе, Господи! Какой прелестный младенец!
В тот вечер Самад пригласил в дом родню, и мой отец назвал нашу первую дочку Хадиджой. После ухода гостей я спросила у мужа:
– На сколько дней ты приехал?
– Это зависит от тебя. Думаю, дней на десять или больше.
– А что с работой?
– Дом сдали. Через пару недель поеду искать новую работу.
На самом деле все эти дни муж редко бывал дома, уезжая то в Хамадан, то в Разан, то в Дамак. Я же занималась ребёнком и домашними делами.
Однажды вечером, накрыв на скатерть, разостланную на корен, я расставляла тарелки. Самад, как обычно, сидел в углу и слушал свой радиоприёмник. Я принесла кастрюлю с едой.
– Заканчивай слушать. Давай поужинаем. Я очень проголодалась.
Но муж ничего не ответил. Я села и молча посмотрела на него. Вдруг он поставил приёмник на пол и вскочил с места, щелкая пальцами и радостно кружась по комнате. Потом подбежал к колыбели, схватил дочь на руки, поцеловал её и поднял к самому потолку. Я быстро встала, забрала у него ребёнка и спросила:
– Самад, что случилось? При чём тут ребёнок? Ей ещё и месяца нет. Она может испугаться.
Но в ответ муж только смеялся, танцевал и восклицал:
– Слава Богу! Слава Богу!
Я положила Хадиджу в колыбель, а Самад подошёл ко мне, взял за плечи, легонько встряхнул и поцеловал в лоб:
– Гадам! Имам Хомейни возвращается в страну[13]! Как же я люблю вас обеих! Вы действительно принесли мне счастье!
Потом Самад начал быстро одеваться.
– Ты куда?! – воскликнула я.
– Пойду расскажу об этом товарищам.
Он смеялся и чуть ли не прыгал от радости, а под его громкие возгласы ребёнок, как ни странно, заснул, но мне всё равно не нравилось происходящее.
– А как же ужин? Я ведь проголодалась.
Самад быстро обернулся и ответил:
– Имам Хомейни возвращается, а ты тут со своим ужином. Честно говоря, мне расхотелось есть. Я сыт как никогда.
Я с удивлением смотрела на мужа.
– Я не стану есть, пока ты не вернёшься.
Прошло несколько часов, но он так и не вернулся. От голода у меня уже свело живот, поэтому я поужинала одна.
Как только я свернула скатерть, проснулась дочка. Я покормила её, перепеленала и положила в колыбель, а потом села и начала смотреть в ночную тьму за окном, не заметив, как заснула, и лишь далеко за полночь проснулась от скрипа двери. Это был Самад.
– Почему ты спишь здесь? – спросил муж, постелил постель, взял меня за руку и уложил на моё место, но мне совсем расхотелось спать.
– Ты ужинал? – спросила я.
Он сел у стола и ответил:
– Сейчас поем.
Ребёнок опять не спал. Я откинула одеяло и уже собиралась встать, но Самад остановил меня:
– Спи. Ты, наверное, устала.
Самад приподнялся и, продолжая жевать, качнул колыбель. Дочка спокойно заснула, а я встала, зажгла лампу и спросила:
– А как же ужин?
– Я уже поел.
На рассвете, проснувшись для утренней молитвы, я увидела, что Самад собирает свою сумку, и чуть не расплакалась.
– Куда опять?
– Мы с ребятами из мечети договорились рано утром после намаза ехать в город. Я же говорил тебе, что имам приезжает.
По моим щекам потекли слёзы.
– Всё время, что мы знакомы, тебя никогда не бывает дома. Сначала служил в армии, потом постоянно работал в городе, а теперь ещё и это. За что мне такое? Со времени свадьбы ты не провёл со мной и двух недель подряд. Разве что когда мы строили дом. Ты ведь уехал в Тегеран на работу и обещал, что вернёшься насовсем, когда построим свой дом, устроишься на работу в Каеше, но так и не сдержал слово. Я знаю, что Тегеран – только предлог. Ты увлекся всеми этими демонстрациями, распространением листовок и тому подобным. Если тебе так всё это нравилось, зачем тогда женился? Почему разлучил меня с отцом? Ты женился, чтобы так меня мучить. Чем я виновата? Я вышла замуж, чтобы быть счастливой, и не думала, что придётся день и ночь ждать тебя, сидя у окна, и гадать, когда же ты вернёшься.
От моих криков дочка проснулась. Самад подошёл к ней, покачал колыбель и ответил:
– Ты права. Я согласен со всем, что ты говоришь. Гадам, это в последний раз. Разреши мне поехать, чтобы увидеть имама. Потом я вернусь, но если я не сдержу слова, можешь ругать меня последними словами.
В этот момент Хадиджа громко закричала. Я развязала сетку на колыбели и взяла ребёнка на руки. Она хотела есть. Муж сел рядом. Дочка жадно пила молоко. Самад наклонился и поцеловал её. Сменив тон, он ласково сказал:
– Дочка и мамочка, простите меня. Даю слово, что впредь всегда буду рядом. Скоро приедет имам Хомейни. Ты вместе с мамой молись, чтобы в пути с ним ничего не случилось.
После этого Самад встал и, посмотрев на меня, как-то особенно произнёс:
– Гадам, ты вся светишься добротой. Недавно, родив ребёнка, ты смыла свои грехи, поэтому помолитесь за имама, чтобы его самолёт благополучно приземлился.
– Самад, я по тебе буду скучать, – сказала я. – Когда же ты наконец останешься подольше?
От слёз у него покраснели глаза.
– Ты думаешь, я по тебе не скучаю? Эх, ты. Если тебе придётся скучать только по мне, то я буду скучать по вам обеим.
Сказав это, он наклонился, поцеловал моё заплаканное лицо и уехал, а на следующий день все жители деревни вышли на улицы, плоские крыши домов и центральную площадь, словно у нас произошло землетрясение. Односельчане радостно угощали друг друга орехами и сладостями. Растопив печки, женщины пекли хлеб и сладкие лепёшки. «Имам вернулся», – говорили все вокруг.
В это время я не переставала думать о Самаде, потому что знала, что он ближе нас всех к имаму. Мне хотелось стать птицей, полететь к нему и вместе увидеть Хомейни.
Во всём Каеше телевизор был только в двух домах. Рядом с ними и собрались все жители. Дворы и улицы были заполнены людьми в чёрных одеждах. Все ждали, что по телевизору покажут приезд имама и начнут транслировать его речь. Многие парни и взрослые мужчины сели на машины и отправились в Тегеран.
Самад приехал через несколько дней. Едва переступив порог дома, он начал радостно рассказывать об увиденном: «Гадам, это всё благодаря твоим молитвам. Несмотря на большую давку, я всё-таки смог добраться до имама. Он подобен лучу солнца. Ты не представляешь себе, какой он добрый! Он даже погладил меня по голове! Тогда я поклялся себе, что стану воином ислама и самого имама. Я обещал быть ему верным слугой и служить ему до последнего вздоха, до последней капли крови. Ты не можешь себе представить, сколько людей собралось в Бехеште-Захра[14] для встречи с имамом. Гадам, мне показалось, что в Тегеран приехали все граждане нашей страны».
«Многие прошли до кладбища большой путь пешком, – продолжал рассказывать Самад. – За день до приезда Хомейни в Бехеште-Захра подмели и вымыли все дорожки. Кругом всё украсили цветами. Ты не представляешь, как торжественно люди встречали имама. Мужчины и женщины, старики и дети – все вышли на улицы. Я оставил мотоцикл на одной из улиц. Прислонил к дереву и даже не привязал цепью, а потом пошёл туда, где должен был выступать Хомейни. Потом я вспомнил о мотоцикле. Вернулся за ним, и как раз вовремя – какой-то мужик уже собирался на него сесть. Сердце у меня так и ёкнуло. Попадись он мне, я бы ему хорошенько врезал, ведь приди я чуть позже, остался бы без мотоцикла».
После этого Самад открыл сумку и достал из неё свернутую в трубочку огромную фотографию имама Хомейни. Он приклеил её к стене и сказал, что этот портрет принесёт нам счастье, а на следующий день начал свою революционную деятельность. Он ездил в Разан, привозил фильмы и показывал их людям в мечети. Однажды привёз киноплёнку о приезде имама и бегстве шаха. Смеясь, муж рассказывал, что когда народ увидел изображение шаха, то от злости чуть не разнёс всю аппаратуру.