Говоря об антропологии, необходимо иметь в виду различные коннотации, которые имеет эта концепция в зависимости от парадигм, контекстов и интеллектуальных систем, потому что в разных дисциплинарных дискурсах под этим термином подразумевается нечто иное, чем в примордиалистских подходах к этой же концепции. Термин «антропология» впервые был использован в английском языке в 1953 г. в качестве ссылки на исследование человечества в универсальном масштабе, т. е. везде и во все времена.

Утверждается, что дисциплинарная антропология берёт своё интеллектуальное начало как в естественных науках, так и в гуманитарных. Марвин Харрис[185], современный историк антропологии, указывает на две основные тенденции, в рамках которых сформировалась дисциплинарная антропология: интерес к сравнению людей в пространственном аспекте и интерес к долгосрочным процессам развития человечества или людей во временной перспективе.

Многие учёные считают современную антропологию продуктом эпохи Просвещения – периода, когда европейцы пытались систематически изучать человеческое поведение. Количество известных моделей этого поведения выросло начиная с XV века – в результате первой волны европейской колонизации. Затем юриспруденция, история, филология и социология приобрели более или менее современные очертания и повлияли на развитие общественных наук, одной из которых была антропология. Наработки в систематическом изучении древних цивилизаций в сфере таких дисциплин, как античная литература и египтология, повлияли на археологию и, в конечном итоге, на социальную антропологию – точно так же, как и изучение восточно- и южноазиатских языков и культур.

В то же время на волне романтической реакции на Просвещёние появились такие мыслителей, как Иоганн Готфрид Гердер[186], а позже – Вильгельм Дильтей[187], чьи работы заложили основу концепции культуры, которая является ключевым научным понятием.

В институциональном плане антропология берёт своё начало в естественной истории, развитие которой пришлось на период европейской колонизации XVII–XX веков. Программы этнографических исследований зарождались в этот период под лозунгом изучения «примитивных» человеческих сообществ, которыми управляли колониальные администрации.

В эпоху Просвещения конца XVIII в. преобладала тенденция рассматривать человеческое общество как природное явление, которое вело себя в соответствии с определенными принципами и которое можно было наблюдать эмпирически. В некотором смысле, изучение языка, культуры, физиологии и артефактов европейских колоний напоминало изучение флоры и фауны этих мест. Ранняя антропология была представлена лагерем сторонников однолинейного подхода, которые утверждали, что все общества прошли один и тот же процесс эволюции, от самого примитивного уровня к самому высокому, и различными направлениями нелинейной теории, которые были склонны поддерживать концепции, подобные диффузионизму.

Большинство социальных теоретиков XIX в., включая антропологов, считали неевропейские общества окнами в доиндустриальную историю человечества. По мере того, как на протяжении XIX в. складывались отдельные академические дисциплины, антропология приобретала все больше отличий от биологического подхода естественной истории, с одной стороны, и чисто исторических и литературоведческих наук – таких, как античная литература, с другой.

Общая критика заключалась в том, что многие обществоведы (экономисты, социологи и психологи) в западных странах уделяют непропорционально большое внимание западным предметам, в то время как антропология делает чрезмерный акцент на Другом. Это положение изменилось во второй половине XX в., с тех пор, как антропологи начали больше заниматься западными предметами, особенно, различиями в классовом, религиозном и этническом аспектах в рамках западных обществ, а другие обществоведы начали всё чаще рассматривать свои дисциплины в глобальном контексте.

В XX в. научные дисциплины были институционально поделены на три больших области. Естественные и биологические науки склонны выводить общие законы из воспроизводимых и доказуемых экспериментов. Гуманитарные науки в целом изучают местные традиции в истории, литературе, музыке и искусстве, делая акцент на понимании отдельных людей, событий или эпох. В рамках общественных наук в целом предпринимались попытки выработки научных методов для общего понимания общественных явлений с помощью других, нежели в естественных науках, методов.

В частности, общественные науки скорее выводят статистические описания, чем общие законы, подобные законам физики и химии, или объясняют индивидуальные случаи, используя более общие принципы, как это происходит во многих областях психологии.

Антропологию непросто вписать в какую-либо из этих категорий, и разные направления антропологии опираются на одну или несколько из указанных областей. Антропология, появившаяся в колониальный период, в целом развивалась в ином направлении по сравнению со странами Южной и Центральной Европы (Италия, Греция и страны, входившие в состав Австро-Венгерской и Османской империй). В силу того, что в этих странах наличествовали многочисленные взаимно дополняющие друг друга самобытные культуры, часто отличавшиеся по своей организации и языку от европейских, акцент в анропологии делался на сравнительной культурологи, что привело к восприятию определённых видов культурного релятивизма.

С другой стороны, в государствах-преемниках великих империй в континентальной Европе антропологи часто объединяли усилия с фольклористами и лингвистами, участвуя в проектах строительства национальных государств или государств-наций. Этнологи в этих странах стремились к проведению различий между местными этнолингвистическими группами, фиксируя местную фольклорную культуру и представляя доисторическую эпоху развития нации посредством музеев и других форм государственного образования.

В этой схеме Россия занимает промежуточное положение. С одной стороны, под её влиянием находилась большая часть Азиатского региона с его самобытными, доиндустриальными и зачастую неграмотными обществами, подобно обществам Северной и Южной Америки. С другой стороны, Россия, в определённой мере, также участвовала в конструировании национальных государств в Центральной и Восточной Европе. После революции 1917 г. антропология в СССР и странах советского блока развивалась в большой степени под лозунгом необходимости обосновать марксистскую теорию эволюции общества.[188]

Иначе говоря, термин «антропология», похоже, перегружен академическими техническими деталями, которые существенно отличают его от соответствующего понятия в персидском языке, употребляемого Алламой Джа‘фари – ибо он, очевидно, по-другому интерпретирует такие понятия, как «человек» и «дискурс». Аллама Джа‘фари употребляет персидский термин энсаншенаси, где первое слово – эквивалент английского human[189], а второе подчёркивает эпистемологическое измерение английского термина discourse[190] и морфемы logy[191].

В научных дискурсах, связанных с антропологией, мы работаем с такими терминами, как «эволюция», «естественный ход истории» и «биологические модели», которые в совокупности формируют натуралистическую парадигму концептуализации сложных исторических характеристик homo sapiens. Хотя дисциплинарные антропологи обычно не выходят за рамки этого эмпирического уровня теоретического осмысления, несомненно, всеобъемлющими ключевыми понятиями, обобщающими разнообразные аналитические рамки, являются концепции борьбы за существование и выживания сильнейших.

Конечно, учёные-антропологи не одобряют ультраэмпирических обобщений, аргументируя это тем, что такие обобщения не учитывают два фундаментальных принципа антропологии – а именно: того, что сравнения должны быть основаны на эмпирических материалах, а полевая работа является необходимой частью исследования. Однако современные антропологи считают дискурс современным в рамках антропологии в любых случаях, тем более когда антрополог покидает свой родной город в целях изучения других культур, за исключением своей собственной. Но даже эти принципы не вывели антропологию и современных антропологов за рамки стандартного мышления, основанного на идеях борьбы и выживания.

С точки зрения ‘Алламы Джа‘фари, эти понятия в общем и целом соответствуют первичному уровню его концептуальной модели, во главе угла которой стоит натурализм, и для которой он ввёл определение «естественная жизнь»[192]. Но это не единственный уровень, на котором могут и должны функционировать люди, потому что «я» способно пережить конфликты, войны, кровавые преступления, геноцид и военные конфликты. Вместо них люди должны стремиться к солидарности, сотрудничеству и благотворительности в чрезвычайно долгосрочной перспективе. Необходимо обратить внимание на его определения «естественная жизнь», «благоразумная жизнь» и «антропология», поскольку эти понятия составляют теоретические основы его общественной мысли, которые могут оказаться конструктивными как с социологической точки зрения, так и в более широких контекстах социальной теории и социальной философии.