И вот, продравшись через философские отступления, мы добрались до основной части моего повествования или, скорее даже, отчета или документального свидетельства. Прежде всего хочу сказать, что не верю в сверхъестественное ни Божественной, ни человеческой природы. Как, впрочем, и подавляющее большинство людей. Если бы мы действительно верили в Бога и в то, что церковь — его законный представитель на земле, толпы разъяренных протестующих с флагами, плакатами и мегафонами заполонили бы Ватикан, епископства и церкви, требуя повысить качество жизни и создать особую комиссию, чтобы разобраться с возмутительной халатностью в вопросах судьбы, смерти, старости и назначения вечных мук в геенне огненной. От себя же добавлю, что, когда мне рассказали о Боге, ангеле-хранителе, змие и яблоке, я решил, что это очередные сказки о королях-волхвах. На этом мой религиозный опыт и закончился. Мне претят мистики и священнослужители любого толка. То же относится к знахаркам, гадалкам, чудотворцам и прочим колдунам и оккультистам.

И все же вынужден признаться, даже заявить, и готов отстаивать свою правоту перед лицом всех скептиков, и особенно доктора Гомеса, что внутри меня живет разрушительная скрытая сила, значительно превосходящая силу презрения. Иногда она позволяет мне менять жизнь тех, кто обижает меня или развлекается, издеваясь надо мной. Сила эта, к сожалению, проявляет себя не тогда, когда того хочу я — а было бы здорово, — а когда ей вздумается, подобно мистическому озарению или поэтическому вдохновению. Я уже сказал, что коплю и лелею свою злость, гнев и жажду мести, подобно скупцу, чахнущему над златом, и держу их в полной готовности для подходящего случая. И вот из этой-то подавленной концентрированной энергии, по всей видимости, и рождается моя разрушительная сила, в которой, безусловно, есть что-то сверхъестественное.

Сила эта впервые явила себя во всей полноте в моем детстве. В то время я не сознавал ее, и, вероятно, поэтому она и проснулась во мне: детская невинность позволила пробудиться магическим силам природы. Постепенно эта волшебная сила утрачивалась и заявляла о себе все реже, как я ни старался вернуть ее былую мощь. И все же кое-каких результатов добиться мне удавалось, волшебный дар оставался со мной, просто погрузившись в спячку, как вы сможете убедиться далее.

Расскажу о паре случаев из моего детства, когда эта сила дала о себе знать. Итак, у нас в школе был один учитель, знатный шутник, который очень любил издеваться надо мной. Надо мной и над моим одноклассником Бенито. Иногда доставалось ему, иногда мне. Я казался учителю смешным из-за несоответствия моей воинственной фамилии и тщедушного телосложения, только и всего. Издевки касались этого прискорбного факта. Прежде чем отпустить очередную шуточку, он замолкал, словно задумавшись о чем-то, и, дождавшись, когда класс притихнет, начинал барабанить пальцами по столу. В этот момент все уже знали, что будет дальше. Гробовое молчание нарушала только выбиваемая пальцами ненавистная страшная дробь. Она, словно навязчивый припев, навсегда осталась в моей памяти. Затем стук резко обрывался и слышалось: «Так, Марсьяль (или Бенито), а что ты думаешь по этому поводу?» Или задумчивое: «Придется просить о помощи Марсьяля (или Бенито)…» Все остальные, разумеется, обожали нашего учителя и хохотали над нами, надо мной или Бенито, хотя бы потому, что им нравилось посмеяться над кем-то другим или чтобы угодить учителю. Со временем ему даже не требовалось называть нас по имени и вообще как-то упоминать, что речь идет о нас. Стоило только начать барабанить пальцами, и класс тут же разражался смехом. Но смех этот мгновенно обрывался, когда дробь затихала. Все в страхе замолкали, понимая, что шутки закончились и продолжаются суровые школьные будни.

Мне тогда было лет одиннадцать или двенадцать. После звонка меня охватывал ужас: я знал, что в любой момент может воцариться тишина и снова раздастся жуткий стук, предвещающий, подобно зловещей музыке в фильмах ужасов перед страшными или кровавыми моментами, мой роковой час. Иногда для усиления эффекта учитель вызывал меня или Бенито к доске. Порой он словно внезапно забывал про нас и начинал как ни в чем не бывало давать классу новый материал. Разумеется, это был тщательно срежиссированный спектакль, в котором главная роль отводилась не предмету, а моей потерянной и нелепой, не знающей куда деться фигуре. Одноклассники же изо всех сил давили смех и прятали под партами покрасневшие лица. Да и учитель, натужно кашляя и поперхиваясь, с трудом одерживался, чтобы не расхохотаться над собственной шуткой. Спустя какое-то время, в хорошие дни не слишком продолжительное, он внезапно обрывал свой рассказ и удивленно оглядывал меня, точно не понимая, что я делаю у доски, откуда я там взялся, тер глаза и чесал голову с недоуменным видом. А отправив меня обратно за парту, насвистывал военные марши или пасадобль «Марсьяль Лаланда».

Я просыпался посреди ночи от страха и не мог заснуть, терзаемый мыслями о том, что на следующий день мне снова идти в школу. Один раз я обделался от ужаса прямо на занятии. Интересно, что, когда выбор мучителя падал на Бенито, я смеялся со всеми остальными, как, впрочем, и Бенито хохотал надо мной. Мне хотелось умаслить учителя, доставить ему удовольствие, завоевать его расположение. Да и посмеяться над кем-нибудь тоже хотелось.

Я уже сказал, что не верю в Бога, но в то время молился ему, чтобы он убил моего учителя. «Господь, сделай так, чтобы он умер, сотвори для меня это чудо! — думал я и затем начинал подсказывать ему различные способы. — Пусть его собьет машина или на него упадет железная балка, пусть он отравится, задохнется, просто рухнет замертво». И во время одной из таких молитв я впервые погрузился в транс. Откуда-то изнутри поднялся невыносимый жар, выхвативший меня из обычного мира и перенесший в заоблачные выси, чтобы показать неясные очертания ближайшего будущего, то, что должно было вот-вот произойти, роковую неизбежность грядущего.

«Он умрет», — подтвердил я себе, и это были не пустые мечты, а констатация факта. Меня самого напугала та четкость, с которой его неизбежная гибель нарисовалась в моем воображении. И не знаю, случилось ли это по воле Божьей, чистой случайности или велению моей внутренней силы, но на следующий день, придя в школу, я услышал то, что уже и так знал: мой ненавистный учитель скоропостижно скончался от апоплексического удара. После этого я больше не вспоминал о Боге, даже не поблагодарил его за оказанную услугу. И дело не в моей неблагодарности, просто благодарить за случившееся следовало скорее меня, а не его. Как бы то ни было, произошло то, что произошло, и я лично уверен, что непосредственно причастен к тому трагическому и вместе с тем радостному событию.