Был еще один случай, наглядно демонстрирующий, какое значение для оскорбления имеет наличие свидетелей. Как-то раз на выходе из школы меня окружили одноклассники и принялись дразниться и смеяться надо мной («Равняйсь!», «Грудь колесом!», «Тверже взгляд!», — кричали они мне). Потом стали изображать барабанный бой и попытались заставить меня маршировать под него. А когда я отказался, улыбки закончились и меня начали толкать, щипать, пытаться сбить с ног, и так, пока не уронили на землю. Из моего ранца полетели книги, тетради, ручки с карандашами. Я был даже рад, что упал. Это означало конец моих мучений. Дождавшись, пока одноклассники уйдут, я, стоя на коленях, стал собирать вещи. Со временем я научился сдерживать слезы: с тех пор и поныне плакал всего дважды, но об этом позже. В тот раз я разревелся, разрыдался от злости и обиды. И вдруг, стоя на коленях, униженный и заплаканный, почувствовал что-то, заставившее меня поднять взгляд: надо мной, уставившись сверху вниз, стояла хорошо знакомая мне девочка. Моя ровесница, она жила в том же доме, что и я, и, по правде говоря, нравилась мне. Меня привлекала ее молчаливость, скромность и простота. Некрасивая, даже страшненькая, но, может, именно поэтому меня к ней и тянуло. Она была похожа на сиротку с плаката. Ее звали Алисия, и это имя до сих пор вызывает у меня боль, притом что я разное повидал.
Существует много фильмов, в которых кто-то, обычно женщина или ребенок, по несчастливому стечению обстоятельств становится свидетелем преступления или слышит то, чего слышать ему не следовало. Это и приключилось с Алисией. Ее первой ошибкой было оказаться там, второй — пожалеть меня, третьей — подойти, присесть и попытаться помочь. Ее присутствие и вся та самаритянская деятельность, которую она развела, фатально усугубили нанесенную мне обиду. До появления Алисии произошедшее имело отношение только ко мне и моим обидчикам. Более того, речь шла о застарелой вражде, воспринимавшейся мной как нечто неизбежное, со злостью и обидой и вместе с тем со смирением и надеждой, что когда-нибудь им все это надоест и они отстанут. Но у моей трусости и позора вдруг появился свидетель. И если прежде я чувствовал злость и обиду, то теперь меня охватили ярость и ненависть, но не к обидчикам, а к свидетельнице. Она превратилась в моего злейшего врага, и, если бы мне предложили выбрать, покарать ли обидчиков или поквитаться с Алисией, я бы несомненно предпочел последнее. Будь моя власть, убил бы ее за то, что она не только узнала мою самую постыдную тайну, но еще и осмелилась проявить ко мне сочувствие.
Не переставая всхлипывать и ругаться, я отверг ее помощь, вытер лицо рукавом и убежал, обуреваемый жаждой разрушений и мести. После этого случая я не мог заставить себя поздороваться с ней, даже посмотреть на нее. Проходил мимо, опустив глаза, снедаемый стыдом и обидой. И, как и в других подобных случаях, принялся выжидать, накапливая глубоко внутри чистую, концентрированную ненависть. А теперь слушайте внимательно, что я вам расскажу. Одним воскресным вечером очередного жалкого воскресного дня моего отрочества, стоя на балконе, я увидел ее. Она вышла из дома в своем лучшем платье, с дешевой сумочкой на плече. Ее тело лучилось радостью и кокетством, она была уже почти девушкой. Я смотрел, как она идет вниз по улице, постепенно пропадая из виду. И все это время взывал к своей силе, думая о ней, старался пробудить тайные умения и твердил: «Уходи и никогда не возвращайся. Поверни за угол и исчезни навсегда!» Повторял это раз за разом, вкладывая душу в каждое слово, в каждый слог. И вдруг провалился в транс. Почувствовал, как во мне ожила и зашевелилась темная сила, принялась искать выход из своего мрачного колодца. И вновь испытал скоротечное озарение, увидел будущее, освещенное короткой и страшной вспышкой того, что должно было вот-вот произойти. Образы грядущего пролетели передо мной подобно отблескам фонарей в непроглядной темноте ночи.
Она действительно исчезла. В понедельник утром об этом судачил весь дом, чуть позже — целый район. Девушка по имени Алисия пропала. Через два дня она вернулась, только вот совсем другим человеком, и люди стали смотреть на нее иначе. Теперь уже Алисия опускала глаза при встрече со мной, стыдясь произошедших с ней ужасов и грязи. Она понимала, что мне все известно, что я в красках представляю себе все эти мерзости в своем воображении. Вскоре после этого ее семья уехала из нашего района, и я никогда больше ничего о ней не слышал.
И все же, как было сказано, в то время я практически не понимал жившей во мне магической силы. И прибегал к ней не только в крайних случаях, вроде тех, что с учителем и девочкой по имени Алисия, но и по мелочам, порой совершенно нелепым. Стоило какому-нибудь незнакомцу вызвать во мне раздражение или приступ внезапной слепой ненависти, и на меня тут же накатывала удушающая волна и захлестывала с ног до головы. Я погружался в мистически-возбужденное состояние и выливал на этого человека всю свою накопленную за годы обид ярость. После чего обязательно что-то случалось, пусть порой и весьма незначительное: объект моей нелюбви спотыкался, падал, врезался в другого прохожего, рассыпал по земле мелочь, один раз у какой-то женщины даже порвались и разлетелись по асфальту жемчужные бусы. Перед такими людьми сами собой захлопывались двери, у них падали и разбивались очки. Иногда происходило что-то совсем мелкое, например, развязывались шнурки… Но явления этой силы, повторюсь, были непредсказуемы. Она приходила, когда это было угодно ей, а не мне. Ее невозможно продемонстрировать по заказу, о чем просили меня доктор Гомес и другие любопытные, утверждавшие, как, наверное, подумали и некоторые читатели, что речь идет о простых совпадениях, которые я приписывал действию сверхъестественной силы. Но я знаю, о чем говорю, и, рассказывая, еще больше убеждаюсь в своей правоте. Шли годы, и мой таинственный дар, точно по волшебству, начал терять силу. Я уже не мог обращаться к нему столь же непосредственно, как в детстве. Он уснул и спал, пока однажды не проснулся и не явил себя во всем своем могуществе. Но об этом в свое время.