Начну свое повествование о произошедшем в доме Пепиты тем злосчастным июньским вечером с признания: в тот день я впервые в жизни (повторю, впервые в жизни) опоздал на свидание. Как уже говорилось, и мне не сложно это повторить, я человек серьезный и сознательный, и если и есть что-то, чего я не переношу на дух, так это непунктуальность. Непунктуальность, на мой взгляд, нередко можно приравнять к оскорблению. Мы договорились встретиться «около семи» — так сказала Пепита. Боясь показаться недотепой или провинциалом, я не стал задавать уточняющих вопросов, решив, что в любом случае речь идет не об официальном мероприятии, а о простой дружеской встрече. И тут же задумался: почему, интересно, когда мы говорим о месте, то не допускаем таких вольностей и не предлагаем встретиться «где-то около площади Пуэрта-дель-Соль», зато со временем это вполне позволительно?
В результате неясных вводных и моей извечной пунктуальности в шесть тридцать вечера я уже наматывал круги у дома Пепиты. Разумеется, я не имел ни малейшего понятия о том, как здесь проходят встречи. Кто во что одевается? Закреплено ли за каждым конкретное место, или можно садиться где вздумается? Нужно ли приходить с подарком, пусть даже сущей безделицей? И наконец, самое главное: во сколько следует быть на месте? Что лучше: прийти вовремя или опоздать на несколько минут, чтобы продемонстрировать, что для меня это рядовое и ничем не примечательное мероприятие?
Поэтому я решил приехать заранее и, сориентировавшись на местности, пристроился за развозным фургончиком недалеко от подъезда Пепиты, чтобы отследить приход других гостей или хотя бы тех, кто будет похож на них. Мне хотелось подобрать стратегически верный момент, чтобы прийти не раньше и не позже остальных. Вечер был ветреный, нависшие над головой тучи обещали грозу. Посомневавшись, я купил коробку с пирожными, чтобы не приходить с пустыми руками. Какое-то время выбирал между пирожными и цветами, но потом отказался от последних, потому что они ставили передо мной неразрешимую дилемму: кому, собственно, их дарить? Пепите, ее матери или тетке? Кого ни выбери, другие могут обидеться. А коробка пирожных предназначена не кому-то конкретному, а всем сразу. Кроме того, букет цветов несет романтический посыл и может стать поводом для пересудов, пирожные же не связаны с такими рисками. На самом деле вопрос это очень интересный, несмотря на кажущуюся незначительность, и дает богатую почву для размышлений. Но не буду углубляться в эту тему, потому что уже слышу вкрадчивый голос доктора Гомеса и некоторых нетерпеливых читателей, напоминающих мне, что так мы никогда не доберемся до квартиры Пепиты. И все же не забывайте, что я никогда ничего не говорю впустую. Вы еще убедитесь, что коробка с пирожными займет важное место в моей истории.
Ближе к семи в подъезде обозначилось неясное движение. Я колебался, ожидая какого-то сигнала, озарения. В семь ноль шесть меня охватила непонятная уверенность, что время настало, но ровно в тот момент, когда я собирался перейти улицу, на тротуаре на противоположной стороне появились два спешащих молодых человека, ведущих между собой оживленную беседу. И вот теперь слушайте меня внимательно. Я никогда не встречал их до того, но с первого же взгляда понял, кто это. Повторю: с первого же взгляда понял. Тот самый сигнал, то озарение, которого я ждал, накрыло меня с головой.
«Как же вы их распознали?» — поинтересуется любопытный или чрезмерно дотошный читатель. Влюбленное сердце никогда не ошибается. Это действительно были они. Виктор и Фидель, другие претенденты на руку Пепиты и, соответственно, мои соперники. На них были легкие просторные пиджаки, лацканы которых развевались на ветру, и то, как эти двое шли против стихии, такие энергичные и мощные, выбило меня из колеи. Они были одновременно компанейскими и уверенными в себе, одетыми неброско и элегантно, а добиться этого непросто. Но затем я подумал, что, возможно, просто приписал эти качества своим противникам, поддавшись собственной неуверенности и ревности.
Здесь, пожалуй, нужно сказать, как был одет я сам. После мучительных сомнений я сделал выбор в пользу серого летнего костюма, дополненного обычной белой рубашкой. Потом мне пришло в голову, что такой вариант слишком банален, и я стал перебирать рубашки других цветов, пока не остановился на одной из них. Но в четверг вечером, уже выйдя из дома, во внезапном порыве смелости или безрассудства вернулся назад, прошел прямиком к шкафу с одеждой, запустил в него руку и вытащил из самой глубины черную футболку с красным принтом, купленную в незапамятные времена на улице у каких-то защитников животных или борцов за экологию. Вообще, я на дух не переношу любых проповедников и сектантов, но эти настолько достали меня своими завываниями, что мне проще оказалось пойти им навстречу. С тех самых пор я не только ни разу не надевал этой футболки, но и не планировал этого делать. Более того, совершенно забыл про нее, и вот теперь, непонятно почему, вдруг вспомнил и решил непременно надеть. Возможно, потому что вообразил себе, что она придает мне беззаботно-моложавый вид и ту самую чудинку, долженствующую подчеркнуть мое творческое начало… Говорит обо мне как о бунтаре, человеке идеи… В общем, нечто в таком духе, хотя на самом деле это был бессознательный поступок, продиктованный отчаянием, злостью и бессилием… Как бы вам объяснить? Вам знакомо это чувство злобного удовлетворения, возникающее, когда вы расчесываете и раздираете болячку или царапину, безжалостно вгрызаясь в нее, несмотря на боль, и даже нездорово радуясь ей? Примерно такие же чувства одолевали меня, когда я нацепил на себя этот экстравагантный наряд. Радость человека, который вредит сам себе просто ради того, чтобы испытать эйфорию разрушения. Все равно что бросить вызов судьбе, швырнув в море последние гроши, как делали это поэты-романтики.
Мою футболку вполне можно было назвать прикольной: идиллический пейзаж с милыми дикими животными, над которыми зависла злобная рожа, олицетворяющая что-то вроде глобального потепления. Нелепая, недостойная вещь. Но я выбрал именно ее. Более того, с той же решимостью, словно спланировав это заранее, сорвал с себя костюм и натянул джинсы и что-то вроде камуфляжной куртки, дополнив этот наряд старыми армейскими ботинками, оставшимися у меня с тех времен, когда мы с Кордеро выезжали на природу. Сами можете видеть, в какой горячечный бред погрузила меня любовь. Мне до сих пор стыдно, что я вырядился таким жутким образом, и я не перестаю спрашивать себя: где в тот момент было мое трагическое восприятие жизни, мое трансцендентальное мировоззрение, моя честь? Ну или как минимум мое достоинство? А как же все теории о том, что такое быть на высоте? Моя футболка буквально кричала о том, что я намерен взять любую высоту и оказаться над ней. «Ты летишь прямо в пропасть, Марсьяль», — сказал я себе и на несколько мгновений задумался, не бросить ли это все, не плюнуть ли на любовные баталии, не проникнуться ли, подобно романтикам, отвращением к этой жизни?.. Но пока я планировал позорное отступление, меня снова начали наполнять ярость, жажда мести, смутное стремление к разрушению…
Так на чем я остановился? Ах да, я рассказывал, как увидел своих соперников: они завернули на отсыпанную камнем дорожку, пересекли садик, подошли к подъезду, позвонили в домофон, открыли дверь, немного попрепирались, кто должен шагнуть первым, и вошли оба одновременно. Я представил себе, как они поднимаются к лифту, ждут его, едут на нужный этаж, звонят в дверь и заходят в квартиру Пепиты. Играя с ножичком, я всецело сосредоточился на этой фантазии. Воображал обмен приветствиями, поздравлениями, любезностями и подарками, шутки и смех и все такое. И вот тут-то я и допустил ошибку: представил себе все слишком ярко, слишком живо и слишком подробно. Я погрузился в свои фантазии, воссоздавая перед мысленным взором смех, общие фразы, гримасы Пепиты и галантные расшаркивания гостей. Параллельно меня накрыл вал мыслей и философских умствований по поводу этой картины, и я завис, продолжая машинально выделывать всякие штуки со своим ножичком… В общем, я неправильно посчитал время, которое уйдет на всю эту церемонию (мне не хотелось прерывать их обмен любезностями, я предпочитал прийти сразу после него, когда все гости начнут рассаживаться в креслах). В результате, когда я вышел из моего укрытия, на часах было уже семь часов тридцать пять минут. Я почти бегом пересек улицу по диагонали, чтобы выиграть немного времени (я хорошо знаю, о чем говорю), повернул на тропинку, дошел до подъезда и уже намеревался позвонить в домофон, но вспомнил о своем смертельном враге, няньке, которая вполне могла снять трубку, чтобы открыть дверь.
Здесь можно было бы рассказать, как меня переполнили дурные предчувствия и мрачные сомнения, но не стану этого делать, чтобы не досаждать привередливым читателям. Не сообщу в подробностях и об образах, возникавших у меня в голове: драконах, стерегущих башни с похищенными принцессами, сфинксах, загадывающих загадки, и церберах. И раз уж так получилось, то пропущу и то, как я наконец позвонил в домофон, кто мне ответил, что мы сказали друг другу, как я поднимался к лифту и на лифте, что думал и чувствовал во время своего вознесения во мрак (я хорошо знаю, о чем говорю) — в общем, все то, что предшествовало моменту, когда я нажал кнопку звонка и мне открыли дверь. Такой была моя одиссея (изложенная с присущим нынешним временам нелепым поспешеством), мое путешествие до дверей квартиры Пепиты тем злополучным вечером в конце июня.