Итак, моя история освежевана, разделана и зачищена, второстепенные персонажи вырезаны и выброшены. И, памятуя о том, что жизнь — это театр, давайте обратимся к нашей с Пепитой главной сцене, посмотрим на развязку нелепого и вместе с тем трагического спектакля. Где-то ближе к концу июня на нашем последнем свидании Пепита официально пригласила меня на встречу друзей, намеченную на ближайший четверг у нее дома. Она сообщила об этом без малейшей торжественности, словно речь шла о чем-то совершенно банальном. «Я рассказала им о тебе, они все очарованы и очень хотят тебя видеть». Не уверен, что прозвучало это именно так, но точно помню, что слово «очарованы» там было. Затем Пепита добавила: «Ждем тебя около семи».

Разговор этот состоялся в понедельник. По дороге домой я принялся анализировать две последние фразы Пепиты, вернее, два слова, которые она подчеркнула голосом. Стоило мне их услышать, как я сразу насторожился. Первое слово — очарованы. Дескать, все настолько очаровались, что им не терпится меня увидеть. Насторожился я потому, что, во-первых, как уже отмечалось, ненавижу слово очаровательный, а во-вторых, с чего бы им быть очарованными мной? В этой фразе сквозило что-то неправильное или фальшивое. Разве только Пепита добавила ее из вежливости, просто так, не придавая особого значения. Люди часто используют слова, не задумываясь над тем, какую боль они могут причинить окружающим. Поэтому, кстати, общение с ближними настолько сложная штука и всегда дает почву для недопонимания и подозрений. Слово сознание происходит от знания. Что тогда означает слово сознательный? Того, кто говорит и действует со знанием того, для чего он это делает. Так вот, люди используют язык крайне несознательно, отсюда и многие беды, преследующие наш злосчастный род. И Пепита какими-то двумя словами умудрилась внести такую сумятицу, что меня буквально захлестнули неуверенность и беспокойство. Почему? Да потому, что обо мне много чего можно сказать, но я совершенно точно не «очарователен» и не считаю «очаровательными» других. Никто никогда не называл меня «очаровательным», а если бы и назвал, то я счел бы это за оскорбление. Впрочем, для комедиантов это слово практически священно. Они все «очаровательны» и «очарованы» остальными. Это применительно к первому слову.

Второе, также заставившее меня вздрогнуть, — ждем. «Ждем тебя около семи». Почему она сказала это во множественном числе? Почему приглашала от имени всех гостей, а не от своего собственного? С чего бы это людям, которые меня не то что не знали, но даже никогда не видели, «ждать» меня, да еще и «очарованными»? Что такого рассказала им обо мне Пепита, чтобы меня ждали с такой радостью и нетерпением? Позднее вы узнаете, насколько точным и выверенным был проделанный мной анализ. Но любовь снова затуманила мне разум, а доводы сердца всегда сильнее здравого смысла.

Возможно, подумал я, это было сказано просто из вежливости. И все же два эти слова не выходили у меня из головы, предупреждая о коварстве любви. Потому что, если оба они использованы не просто так и меня действительно «ждали» «очарованные» мной люди, значит, они хотели от меня чего-то особенного. И вот это-то и мучило меня. Чего они ждут от меня с таким нетерпением? Но если два эти слова и все фразы в целом — лишь чистая формальность, мне не о чем беспокоиться, и никто от меня ничего не ждет. Я вернулся домой, терзаемый сомнениями и внутренним зверем, вечно выжидающим момента, чтобы вырваться наружу и вдоволь накуролесить в человеческой голове. Ночь прошла без сна: я пытался представить себе, какой будет эта встреча и что я могу сделать, чтобы выйти в результате с высоко поднятой головой — не только ради Пепиты, но и ради своей чести. О чем они будут говорить в ближайший четверг? Если бы знать это заранее, удалось бы подготовиться, выучить наизусть какую-нибудь речь или короткие фрагменты, впечатляющие точностью и остротой мысли. Да, я не люблю лишнего внимания, но и оставаться в тени мне тоже не нравится, особенно там, где люди собираются именно для того, чтобы поговорить, высказать свое мнение и поспорить, иными словами, выделиться на фоне окружающих и показать себя во всей красе. Мне приятно, когда меня ценят и когда мной восхищаются. Я, разумеется, могу и помолчать, но только когда вижу, что молчание это замечено и принято к сведению. Поскольку молчать можно по-разному, и тут есть повод пуститься в пространные размышления, но вместо этого просто напомню читателю свою теорию о том, что такое искусство быть на высоте: выделяться, не привлекая внимания. «Главное — блистать, но не маячить перед глазами, — повторял я самому себе. — Запомни как следует: лишь время от времени испускать загадочное мерцание, заявлять о себе скромным блеском».

Вот только среди людей избранных, к общению с которыми я не привык, добиться подобного результата будет сложно. Особенно с учетом того, что я не знаю, о чем они собираются говорить. Здесь легко совершить непоправимую ошибку, сморозить какую-нибудь глупость, которая станет всем заметной, и сделаться нелепым посмешищем.

Внезапно мне пришло в голову, что меня могут попросить почитать им «Мою малую фауну». Не весь рассказ, разумеется, — я как-то пробовал зачитать его целиком, и на это ушло больше часа, — но отдельные его части, чтобы потом обсудить их и дать каждому возможность высказать свое мнение. И тогда начнутся вопросы, завяжется беседа о литературе, всплывут имена авторов, про которых я даже и не слышал, какие-нибудь идеи, теории, методы. Так недалеко и до провала.

Чего они могут от меня ждать? Да и сама Пепита, чего она от меня ждет? Я прокручивал все это в голове и так и сяк и к утру вдруг понял, что в действительности Пепита понятия не имела, кто я такой. По крайней мере, что, в общем, одно и то же, не знала, относиться ли ко мне серьезно — дескать, вдруг я на самом деле серьезный писатель, человек, живущий вне моды и времени, великий творец, непонятый из-за своей странности и экстравагантности современниками, которого настигнет признание годы спустя после смерти, — или же воспринимать как чудаковатого типчика с претензией на оригинальность. Правды она не ведала — я сам создал вокруг себя ореол загадочности — и потому не понимала, как себя со мной вести. Еще раз обращу ваше внимание на то, что ценность моей личности зависела не от меня, но от моей возлюбленной, от того ярлыка, который она наклеит на меня, мои таланты и достоинства и мои пороки и недостатки. Причем, какими бы огромными или ничтожными те ни являлись, в ее власти было и заметить их, и проигнорировать. Эта короткая ремарка призвана в очередной раз продемонстрировать, насколько любовь несправедлива и властна. Она не только слепа, но также тиранична и жестокосердна.

Не буду больше задерживаться на муках, которые я пережил в дни, предшествовавшие собранию у Пепиты, где должна была окончательно решиться моя судьба. Ограничусь отдельным штрихами. Например, что делать, если меня попросят поделиться моими философскими взглядами? Зачем я вообще сказал, что не только писатель, но и философ? Как мне только это на ум пришло? И вот когда я мучился этими вопросами, в голове моей забрезжил свет надежды. Надежды, которая целиком и полностью уместилась в одно простое, но вместе с тем волшебное и могущественное слово: «скромность». Не пошлая скромность откровенного бездаря, но благородная скромность художника, одинокого мыслителя, вечно погруженного в тяжелые думы, обращенного в себя, отрешенного и недоступного, не привыкшего говорить с ближними о пустяках, изрекать легковесные суждения и растрачивать слова и мысли на банальные мелочи и остроумные шутки. Вот вам и возможность сохранять молчание и в то же время испускать загадочное сияние. Писатель знает, что такое слова, понимает им цену и не растрачивает попусту. Напротив, бежит от досужей болтовни и пустобрехства. Другие же боятся его молчания, таящего в себе непроизнесенные великие мысли и презрение к чужому мнению. «Быть хозяином своего молчания, а не рабом своих слов» — вспомнилась мне одна из многих сентенций, хранящихся в моей памяти.

Впрочем, образа мудрого молчаливого затворника хватит ненадолго, особенно с учетом того, что там будет Пепита, прекрасно знающая мое красноречие и мои идеи. Кстати, о моих идеях: беспристрастно анализируя их, я понял, что идей этих набирается едва ли больше полудюжины, и все они довольно путаные, странные и причудливые. Даже раскаялся, что поделился ими с Пепитой, да еще и в своей любимой нравоучительной манере, в которой привык выражать мысли. Куда как лучше было бы лишь слегка обозначить их, намекнуть, спрятав сами идеи в полумраке, разбавленном причудливыми отблесками! В темноте даже банальное кажется новым. Если бы я знал в свое время то, что знаю сейчас, с самого начала вел бы себя по-другому: говорил бы лаконично и неопределенно, как и подобает мыслителю, живущему в своем, недоступном окружающим, мире и практически не покидающему его. Но было слишком поздно. Я не раз выставил себя перед Пепитой бахвалящимся шарлатаном, бесстыдно раскрыв свои карты в битве за любовь. Иными словами, вел себя сродни глупому и пошлому комедианту.

Обуреваемый сомнениями и страхами, я уже видел себя раскрытым, выставленным на посмешище и обесчещенным. И впал в уныние, смирившись с роковой неизбежностью. Хуже того, заранее чувствовал себя оскорбленным: в моей голове зазвучали смех, издевки, подколки. Видение это было таким сильным и правдоподобным, что я буквально рассвирепел, возненавидев всех участников сборища, включая саму Пепиту. Мое сердце требовало отмщения за обиды, которые я воспринимал как уже нанесенные. Во мне скопилось столько гнева, столько унижения, что в какое-то мгновение я ощутил, что внутри, как в лучшие моменты моего детства, зашевелилась слепая сверхъестественная сила.

Потом я успокоился, и зверь вернулся в свою клетку. Приступ ярости очистил меня. Но я по-прежнему боялся и не мог понять, боюсь ли больше уронить свою честь или потерять Пепиту навсегда.