Добравшись до этого эпизода, хочу отдельно отметить кое-что, о чем надо было упомянуть раньше, чуть ли не на самой первой странице. Современные рассказчики лепят свои истории из всякого мусора. Благородные материалы — высокие материи и величественные сцены — остались в прошлом. То же, кстати, относится и к кино. Источником вдохновения становятся всевозможные мелочи и глупости. Такое уж нам выпало время: никаких высоких идеалов и амбициозных стремлений, сплошное ребячество, пошлость, нелепость и абсурд. Прямое подтверждение моих слов — свиные шкурки, половинка яйца вкрутую от барменши, кладовки Ибаньеса, история о таракане, рассказанная сначала Пепите, а потом и ее тетке с нянькой, и то, что я собираюсь поведать вам далее. Читатель сам может убедиться, что в моем повествовании нет ничего существенного, только всякие банальные пустяки. Как бы ни хотелось мне взмыть в заоблачные выси, любая попытка сделать это обречена на провал: слишком уж сильно тянет вниз груз из разнообразной ерунды и несуразицы, намертво приковывая к болоту недостойной реальности. И так происходит раз за разом…
Так вот, к моему приходу действо уже началось. Я понял это еще в коридоре. Кто-то вещал. Вернее, один голос солировал, а второй подлаживался к нему контрапунктом, то и дело одобрительно или возмущенно что-то вскрикивая и отпуская короткие комментарии. По крайней мере, так мне показалось: содержания беседы было не разобрать, только общий тон и музыку фраз. Всего гостей собралось тринадцать или четырнадцать. Все они удобно расселись на диванах, стульях и креслах, одна женщина почему-то устроилась на полу, как собачка. И хотя все выглядело, будто присутствовавшие распределились совершенно случайно, у меня возникло подозрение о наличии некоего тайного принципа, определявшего место, которого удостоился каждый из них. Бросалось в глаза, что все хорошо знали друг друга, и я тут же почувствовал себя самозванцем. Гостиная была очень просторной и удачно сочетала в себе классический стиль с неформальным. Чувствовалось, что руку здесь приложили два поколения: Пепиты и ее родителей. Иными словами, она соединяла в себе стиль, современность, культуру, элегантность и богатство.
Дверь мне открыла нянька, и сейчас вы поймете, почему я возвращаюсь к этому эпизоду: мне нужно поведать об одной из злополучных мелочей, упомянутых ранее. Моя память услужливо рисует образ няньки в дверном проеме: тонкие губы плотно сжаты, подбородок торчит вперед, взгляд колючий и хитрый. Стоило мне начать вываливать на нее все любезности, комплименты и улыбки, заготовленные дома, как она тут же заткнула мне рот, поднеся палец к губам. Тогда я попытался вручить ей пирожные, но она лишь мотнула головой, раздраженная моим упрямством, и, словно прогоняя, замахала руками, показывая, что мне нужно поскорее пройти через длинный коридор туда, где слышались голоса и где внезапно раздался взрыв смеха. Смеха нездорового и истеричного.
Напуганный и поторапливаемый нянькой, я прошел по широкому, выстланному коврами коридору, добрался до гостиной и встал в дверях, наполовину высунувшись в комнату. На лице моем нарисовалась виноватая лукавая улыбка, голова склонилась набок. Пока я шел по коридору, мне казалось, что такой образ будет весьма милым, но желаемого эффекта достигнуть не удалось. Всему виной была коробка с пирожными, до сих пор остававшаяся у меня в руке. С ней я чувствовал себя нелепо, потому что мужчина, удерживающий двумя пальцами за бантик коробку с пирожными, в принципе выглядит нелепо. То ли дело женщина. Она может выглядеть прекрасно и в этой, и в любой другой ситуации. Мужчина же, и уж тем более творец и философ, обречен показаться посмешищем, за исключением случаев, когда такое происходит в кругу друзей и семьи или среди людей недалеких, не знающих протокола. Я ведь планировал отдать коробку на входе, чтобы ее унесли на кухню, открыли и вынесли пирожные позднее. Но нянька с ее понуканиями (поэтому-то я и рассказал об этом эпизоде) и ее враждебным отношением выставила меня на осмеяние, и не удивлюсь, если она сделала это специально.
Я уже вижу, как многие из моих читателей подпрыгивают в кресле, сгорая от нетерпения поскорее заявить, что вся история о коробке с пирожными высосана из пальца и не стоит потраченных на нее слов, что весь этот конфуз не более чем моя выдумка, очередная глупость, нашептанная мне на ухо внутренним демоном. Что ж, они еще больше утвердятся в своем мнении, когда узнают, с каким радушием приняли меня остальные гости. Когда я возник в дверях, повисла тишина и все, кто раньше, кто позже, обернулись ко мне. Некоторым пришлось отклониться назад, потому что другие перекрыли им вид. Этот момент запечатлелся в моей памяти с фотографической точностью. И еще одна живописная деталь: я запомнил, что отец Пепиты, повернувшись ко мне в кресле, был вынужден поправить пальцем воротничок своей рубашки, чтобы тот не так врезался в горло. Лицо его в этот момент напоминало искаженное гримасой муки лицо титана.
Молчание продолжалось недолго, удивление на лицах сменилось радостными улыбками. Особый восторг мое появление вызвало у женщины на полу, приветствовавшей меня наиболее громогласно. И только тетка Пепиты, сидевшая с прямой спиной на краешке стульчика у пианино, оставалась невозмутимой и молча изучала или даже, скорее, мерила меня взглядом, прищуривая глаза, словно пытаясь разглядеть что-то размытое где-то вдали. Пепита, устроившаяся на краю дивана, привстала, помахала мне рукой и одарила меня светлой улыбкой. Присутствие всех трех претендентов на ее сердце делало мою избранницу невероятно красивой и соблазнительной. «Это Марсьяль!» — представила меня она. Некоторые из гостей эхом откликнулись: «Привет, Марсьяль!», «Добро пожаловать, Марсьяль!», «Проходи, Марсьяль!». И все они, включая Пепиту, показали мне на единственный свободный стул, мощный и красивый, с высокой спинкой, увенчанной вырезанным из дерева острием копья. Он походил на трон кардинала или судьи.
И здесь я, к своему глубокому сожалению, вынужден снова вернуться к коробке с пирожными. По-моему, мною раньше отмечалось, что часто в памяти остается именно первое впечатление о человеке. При этом в момент знакомства может случиться что угодно. Порой самая незначительная деталь внезапно приобретает невероятную значимость. Неуклюжий жест или шаг, несвоевременная фраза, легкое недопонимание, неверное выражение лица могут решить судьбу дела всей жизни, а иногда и самой жизни, и неважно, сколько времени и усилий потрачено на подготовку к встрече. И вот это-то и случилось из-за коробки с пирожными.
Ее никуда нельзя было приткнуть. На двух столах по центру комнаты лежали и стояли книги, папки, стаканы и бокалы, бутылки, мобильные телефоны, пачки сигарет, зажигалки и спички, декоративные безделушки. Пепита и сидевший рядом с ней на диване историк и мой соперник Виктор попробовали было расчистить какое-то место, но тут же увидели, что это невозможно, и оставили свои попытки. В течение нескольких мгновений (бесконечных нелепых мгновений) все гости напряженно искали взглядом, куда бы пристроить коробку. В глубине комнаты располагался стол на пятнадцать или двадцать персон, но он казался слишком большим и стоял слишком далеко, чтобы даже подумать отнести коробку туда. Разумеется, шедшая до того оживленная дискуссия прервалась, чтобы более не возобновиться. Затем всем надоело думать о коробке, поскольку проблема представлялась неразрешимой. Некоторые воспользовались тишиной и сумятицей, чтобы поговорить тет-а-тет. Историк зевнул, потянулся и принялся нашептывать что-то Пепите. Ее отец достал из карманов какие-то бумаги, карандаш и очки и с головой ушел в чтение. Я же так и застыл на месте: лишний, позабытый и покинутый. Чувствовал себя невыносимо нелепо, и это ощущение не покидало меня весь вечер, более того, оно будит во мне горячий стыд и поныне. Повторю, все только из-за того, что нигде не было места, чтобы поставить коробку. Думаю, теперь вы понимаете, как мелкие неурядицы, стоит человеку запутаться в них, приобретают поистине трансцендентальное значение. И можете сами решить, заслуживала ли эта второстепенная деталь отдельного, относительно подробного упоминания. Я уж молчу о моей непунктуальности, которая, в сочетании с треклятой коробкой, превратила меня в чужака, разрушившего царившую между собравшимися гармонию и продолжавшего упорствовать в своем раздражающем присутствии.
Наконец сидевшая на полу женщина резко вскочила, переполошив всех гостей, подлетела ко мне, взяла коробку и поставила ее на пианино. Этот короткий эпизод — еще одна мелочь, которую нельзя не упомянуть. Интересно, получится ли у меня описать эту женщину? Она была крупной, высокой и широкой, напоминающей лошадь, но при этом не лишенной женских прелестей. Впрочем, прелестей весьма бесполезных, созданных не для того, чтобы очаровывать, но исключительно для демонстрации окружающим. В них не заключалось ни малейшей эротики. Чрезмерно яркий макияж и ароматные духи сочетались с одеждой в классическом стиле, приличествующей женщине средних лет, но при этом ярких цветов, более подходящих девушке (поэтому угадать ее возраст не представлялось возможным). Многочисленные серьги, браслеты и прочая бижутерия, украшавшие ее, звенели не только при ходьбе, но и при любом движении, даже когда она сидела. А что у нее была за походка! Такое нужно видеть. Она двигалась всем телом: бедрами, плечами, локтями, задницей, грудью… Казалось, она идет одновременно и вперед, и вширь, шагает напролом под барабанный бой. Все это в сочетании с порывистостью, слепой решительностью и тем фактом, что на ногах у нее были туфли с острым носом, делало ее перемещения опасными для окружающих. Эта страшная женщина могла легко снести по пути любого и даже не заметить этого. Выхватив коробку, она резко повернулась и так шибанула меня бедром и плечом, что я чуть не упал. И если бы тетка Пепиты не заметила ее стремительного марша к пианино, то, скорее всего, очутилась бы на полу. Однако в этой ожесточенной порывистости не присутствовало ни капли агрессии или враждебности. Просто такая манера демонстрировать оптимизм, практичность, решительность и готовность помочь.
Позволю себе краткое социологическое отступление. В мире много людей, подобных этой женщине. Думаю даже, каждой уважающей себя группе друзей и знакомых, которая намерена просуществовать хоть какое-то время, необходима такая женщина. Иногда, впрочем, эту роль может исполнять и мужчина. Мне всегда нравилось наблюдать за поведением и психологией человеческих групп, хотя сам я к ним никогда не принадлежал, и вот таких женщин я знаю очень хорошо и могу многое рассказать о них. Одна небольшая деталь. Другие женщины в группе обязательно находят себе пару, но не эти. Они целиком посвящают себя группе, которая становится для них монастырем, пристанищем на всю жизнь. Такие женщины выполняют самые разные роли: шута, советника, аниматора, защитника, модератора, посланника, конфидента… В их карманах всегда найдутся леденцы и жвачка, лекарства, пластырь, зубочистки, салфетки, английские булавки, ножницы и пинцет, влажные салфетки, шоколадки, резинки для волос, шпильки, тампоны, бутылочка воды, пакетик арахиса, набор для чистки зубов, мандарин, универсальная зарядка для мобильника, маленький фонарик, пилочка для ногтей… В общем, все, что может понадобиться для решения любых, возможных и невозможных, но при этом незначительных проблем в группе. Я хорошо знаю, о чем говорю, но не буду углубляться в данный вопрос, в котором большинство читателей, скорее всего, не разбирается и не хочет разбираться. И вот эта женщина, действуя сообразно своей натуре, решила проблему с коробкой пирожных. Впрочем, тетка тут же прошептала ей что-то на ухо, и та сняла коробку с пианино, снова рванула к двери, пронеслась передо мной, подобно смерчу, отбросив меня в сторону, и исчезла где-то в недрах дома, цокая каблуками, как строевая лошадь. Где-то вдалеке раздались раскаты ее смеха, который я уже описал как истерический и нездоровый. Он тоже был частью ее жизнерадостно-полезного и по-сестрински услужливого бытия.
После всего этого переполоха, вызванного моим прибытием, Пепита снова показала мне на трон, предлагая сесть. Взяв себя в руки, я ответил: «Спасибо, Пепита!» — и выверенным жестом отклонил ее предложение. Уверенно прошел по комнате, рисуя у себя в голове каждый свой шаг, прежде чем ступить на пол. И наконец нашел себе укромное место на краю гостиной и встал там, опершись плечом о край шкафа.