Заканчивая эту часть своего рассказа, добавлю, что жертвой любви пали даже мои отношения с Ибаньесом, барменшей и соседями по дому и по району. Теперь в конце собраний жилищного товарищества, когда дело доходило до части жалоб и предложений, собравшиеся напрасно ждали моего пламенного выступления. И это притом, что сосед с верхнего этажа застеклил часть террасы, не получив разрешения муниципалитета и не проинформировав предварительно других жильцов, что открывало для меня новый фронт в моей бесконечной войне против коррупции одних и попустительства других. Раньше я не пропускал ни одного заседания, чтобы обличить нарушения, совершаемые при молчаливом пособничестве остальных жильцов. Но теперь от меня не поступало ни жалоб, ни предложений. Это не было обдуманным шагом, просто я забыл, что должен их выдвинуть, отстранился, витал в своих мыслях. Какое мне дело до кладовок, террас, товарищества и всего этого несчастного дома, если мир вдруг стал чуждым и ненавистным? Соседи, и особенно Ибаньес, удивленно смотрели на меня и непонимающе переглядывались между собой, выжидая, пока я встану, откашляюсь и начну говорить. Но этого не происходило. Через какое-то время Ибаньес приходил в себя и неохотно, вяло объявлял собрание оконченным.

Я все реже ходил в бар и вскоре совсем перестал там появляться. А если все-таки и заглядывал туда, то не разговаривал ни с Ибаньесом, ни с барменшей и не обменивался с ними колкостями. Просто сидел, играл со своим ножичком и молча пил, погруженный в горести и мечты, чуждый всему отличному от призраков любви. Помню, как-то раз, а может, даже не единожды барменша, верная своей зловредной натуре, решила снова пошутить надо мной и поставила мне то ли свиные шкурки, то ли половинку вареного яйца, а я рассеянно съел ее угощение, к вящему изумлению Ибаньеса, барменши и посетителей, знавших о нашей тайной борьбе и с удовольствием смотревших эти небольшие театральные постановки. Они сразу заметили мою отстраненность и равнодушие. Почувствовали это подобно тому, как влюбленные мгновенно чувствуют измену. Аналогично случаю с Кордеро, мое равнодушие и молчание заставляли их страдать и угасать. Я же, точно раненый зверь, забился в глубь своего логова и ворочался там, лишь иногда порыкивая от раздражения и боли.

Но хватит об этом. Такими были разрушительные последствия моей любви к Пепите, любви высокой и в то же время дьявольской. Любви, которая придает жизни смысл, а потом отбирает его, заставляя пробудиться ото сна. Однако все это оказалось ничем по сравнению с ожидавшим меня в будущем.