Любовь полностью изменила мое отношение к окружающим и к самому себе. Я думал о Мерче и стыдился ее. Стыдился себя самого, того, что довольствуюсь столь немногим. Все это заставило меня начать сомневаться в том, что я чего-то стою, думать, достоин ли я бороться за любовь Пепиты. И ответ меня страшил. «Что ты способен предложить ей? — грозно спросил меня суровый голос моего разума. — Стабильную работу на промышленной бойне и зарплату, достаточную только для того, чтобы вести тихую и скромную жизнь? Ей, с детства привыкшей к комфорту, элегантности и избранному кругу общения? Посмотри на себя хорошенько. Твой потолок — это профессионально-техническое училище, не замахивайся на барышень с высшим образованием. Твой вариант — это Мерче, ну или кто-то чуть получше нее. Что же до твоей культуры и красноречия, которыми ты так гордишься, взгляни на них через призму твоих любовных чаяний, и сам увидишь, что все твои знания не более чем красочная мишура, мозаика из диковин, странных историй, сомнительных шуток и застольной философии, не слишком-то отличающихся от дешевой бижутерии и косметики, которой Мерче прихорашивается перед встречей с тобой. Они вполне годятся для людей недалеких, с которыми ты обычно общаешься, но никак не подойдут для окружения Пепиты, в котором все, включая твоих возможных соперников, могут похвастать серьезной карьерой и кругозором, не говоря уже о положении в обществе, и легко разоблачат все твои потуги. Да и сама Пепита наверняка уже все поняла. А если ты посмотришься в зеркало, то увидишь, что и внешне ты далеко не статный красавец (скорее страшненький задохлик, да еще и ниже ее сантиметров на десять), и манерами не блещешь. В общем, шансов очаровать ее и увлечь в безумный мир романтической идиллии мало».
В тот момент я четко понял, что мне не покорить Пепиту. Осознал это максимально ясно и взвыл от несправедливости. Мне стало так жалко себя, что я почувствовал, как меня переполняет глухая обида на Пепиту и ее окружение и снова охватывает горячее желание убить ее, ее родственников и претендентов на ее руку. Всех. Такую же ярость и жажду мести, должно быть, испытывает попрошайка в отношении мира, столь несправедливо обделившего его своими дарами и богатствами. Мелькнула мысль, что моя внезапная неприязнь к тетке и няньке была не более чем предвестником ненависти к Пепите, еще не проявившей себя, но с самого момента нашего знакомства глухо ворочавшейся во мне. Мне пришла в голову метафора: изначально мои чувства к Пепите напоминали бурную реку, мутная вода которой влекла за собой ил презрения и чернейшей скрытой обиды.
Разумеется, я говорю все это сейчас, когда развеялся дурман, тогда же я не понимал, что чувствую и чувствую ли вообще хоть что-нибудь, кроме слепого желания любить и быть любимым.
Тут недалекий читатель воскликнет: «Неужели вы с самого начала не поняли, что Пепита создана не для вас?» И здесь мы снова возвращаемся к тому помешательству, которое творит в человеке любовь. Она наполняет душу фантазиями, дарит надежду взамен пустоты и отчаяния и может посеять даже в самом трусливом сердце проклятые семена героизма и жажды подвига. Влюбленный вдруг осознаёт, что в нем сокрыта несгибаемая воля, ждущая своего часа, готовность биться за правое дело, за то, чтобы выполнить свою миссию. И я, полюбив, внезапно тоже понял, что у меня есть своя миссия в этой жизни. Повторю: у меня есть своя миссия в этой жизни.
«И почему же я недостоин Пепиты? — возразил я сам (ну не столько сам, сколько моя честь и уязвленная гордость) хмурому голосу разума. — Почему она должна являть для меня что-то высшее? И чем я хуже скрипача и историка?» Я принялся копаться у себя в душе. «Кто я? Что это за новый человек, рожденный из кропотливого труда и благодати, ниспосланной любовью? Может, во мне есть какие-то еще не познанные мной качества? Вдруг я не только философ, но и, скажем, писатель? А если так, значит, человек творческий, и это все кардинально меняет». Мне представилась романтически-богемная картина: она предается живописи, а я пишу книгу где-нибудь, неважно где, пусть даже в бедной и темной квартирке, неприглядность которой компенсируется благодатью любви и искусства.
Более того, припоминаю, что на какое-то мгновение я предался мечтам очаровать Пепиту, ее родню и участников сборищ-по-четвергам этим богемно-писательским снадобьем. Можете представить себе степень безрассудства и безумства, подаренную мне сумасшедшей надеждой. И все это ради того, чтобы снова увидеть Пепиту и завоевать право участвовать во встречах клуба избранных. Именно об этом я подумал, когда она рассказала мне о своих сборищах: я должен войти в ее ближний круг, потому что только так смогу бороться за нее и покорить. И именно поэтому, в порыве отчаяния или, вернее, отчаянной надежды, я наврал ей, что пишу книги. Простой пример того, как любовь заставляет человека терять и разум, и достоинство и уводит его в лабиринт садов, выхода из которого ему не найти. Что же до моей внешности, то, покопавшись в интернете, я выяснил, что мир знает немало уродливейших гениев ростом едва ли в полтора метра: Сократ, Кант, Аттила, Моцарт, Декарт… А я, конечно, не жгучий красавец, но определенно не урод и не коротышка.
А потом я снова услышал все тот же ненавистный, полный сарказма голос: «Так, значит, романтик, поэт, богема и забойщик скота? Днем копошится в кишках, а по ночам строчит стихи?» Я ответил, что у любого творческого человека и романтика имелась своя темная, подлая и неприглядная сторона. И я восхищаюсь этими бродягами, не бросившими на произвол судьбы все лучшее, что было в их характере: в этом настоящий стиль и подлинное достоинство. А когда голос спросил меня, с чего я взял, что из меня получится богемный писатель, я парировал, что если мне недостает таланта, то умения притворяться точно хватит. В любви все средства хороши, включая самозванство. Ведь все мы стараемся казаться лучше и привлекательнее, чем есть на самом деле. Птицы раздувают зоб и расправляют перья, жабы и цикады поют так громко, что невозможно поверить, что они столь малы, лев трясет своей гривой, олень поводит мощными рогами, а следовательно, нет ничего зазорного в том, что я примерю на себя скромные одежды непризнанного писателя. Так любовь произвела во мне странную и глубокую метаморфозу, подобную описанной Францем Кафкой в его книге, о которой я расскажу потом. Я превратился в нечто величественное и одновременно нелепое; мудрое и вместе с тем глупое; что-то вроде мифических животных, снабженных когтями, клювом и копытами сразу.