Я собирался рассказать вам о губительных последствиях моей любви к Пепите для отношений с Мерче и с Наталией, но надолго отвлекся на Кордеро, чего не планировал. Поэтому сейчас вернусь к Пепите, а Мерче с Наталией оставлю на потом. Будем надеяться, что меня больше не утянет в сторону и я смогу дорассказать основную историю.
После моей первой успешной встречи с Пепитой наедине я беспрерывно проживал и анализировал энтелехии и чудищ, порождаемых любовью. Мне стало ясно, что любовь действительно способна свести с ума. При этом я не утверждаю, что ненависти это не по силам — никак не могу перестать сравнивать два эти чувства, — но ненавидеть можно холодно, расчетливо и издалека, и такое бывает очень часто. Что же до любви, то возможна ли она без огня и страсти, без неконтролируемого желания быть рядом с любимой? Наверное, какой-то ответ есть в ворохе научных исследований, посвященных этому чувству. Но хотя я их и не читал, убежден: каждый повеса знает, что такое любовь и с какой стороны браться за это дело, куда лучше, нежели всезнайки, сочиняющие подобные трактаты.
Мне вспомнился учитель литературы — лучший из всех, с кем пришлось сталкиваться, сильно хваливший единственный написанный мной рассказ. Год за годом он читал своим ученикам самые страстные и отчаянные стихи о любви поэтов-романтиков: Эспронседы, Беккера, лорда Байрона. А в промежутках между стихами рассказывал ужасные истории из их жизни: любовные похождения, самоубийства, похищения, побеги, припадки ярости. Все романтики были бунтарями и искателями приключений, людьми дерзкими и непокорными — всклокоченные волосы, бьющееся на ветру кашне. Ходили ночами по развалинам и кладбищам. Были чистыми и свободными. Знали, что такое горечь бытия. Умирали молодыми, принося себя в жертву идеалу. И так далее и тому подобное. Они шли против общества и вечно оказывались в сердце неразберихи и скандалов. Похищали своих возлюбленных, а некоторые даже выкапывали их из могил после смерти. Когда у них оставалось всего несколько монет, они швыряли их в море, не заботясь о будущем.
Мне всегда нравились его истории, многие из них я помню до сих пор. Учитель, разумеется, рассказывал их нам, чтобы заинтересовать, заставить восхищаться этими необыкновенными людьми, полюбить их и читать их творения. Но тогда вошли в моду реалити-шоу, те самые программы, в которых люди без малейшего стыда рассказывают о самом сокровенном, о своих бедах и несчастьях. И на их фоне романтическое бунтарство выглядело детским лепетом. Как-то раз, прочитав нам ряд избранных стихов и поведав несколько страшных историй, учитель спросил, что мы думаем о романтиках, их философии и образе жизни. Повисла тишина. «Ну, что вы о них думаете?» — настойчиво повторил учитель. И кто-то с задних рядов пробормотал в ответ: «Слюнтяи». И здесь снова ощущается разница между восприятием жизни как комедии и как трагедии. И видно, как уходит дыхание трансцендентального, некогда поднимавшее человека над презренным миром материального. У меня эти стихи вызывали смех, такими они казались искусственными и утопичными, но при этом в глубине души я уважал их авторов за трагическое восприятие мира и жизни и восхищался ими. Зато после своего знакомства с Пепитой я перечитал некоторые из этих стихов и понял их. Они больше не вызывали у меня насмешки, мне тоже захотелось объявить себя романтиком, стать таким же угрюмым и отчаявшимся и вершить безумства во имя любви.
А еще я вспомнил о битве за Трою. Когда в школе на уроке литературы нам рассказали эту историю, она мне очень понравилась, но мне представлялось абсурдным, что война разгорелась из-за такого пустяка, как любовь. Впрочем, во время обсуждения в классе я все равно утверждал, что похищение Елены — достаточный повод для войны. Только не из-за любви, а из-за чести. Царю нанесли оскорбление, смыть которое можно было только войной. Кроме того, мне очень понравилась ярость Ахиллеса, когда Агамемнон похитил у него Брисеиду, потому что тот запятнал его честь. Теперь же обе причины казались мне достаточными. Любовь и честь боролись за право отправиться на битву и победить или умереть, третьего не дано. Точно так же, как произошло между мной и Кордеро.