Что до Ибаньеса, то это председатель жилищного товарищества дома, где я прожил больше десяти лет, в которые и произошли описываемые события. Как я уже сказал, его звали — да и, скорее всего, зовут — Ибаньес. На момент нашего знакомства он был человеком лет сорока пяти, женатым, с сыном, дочкой и собачкой по кличке Кевин. Не могу не отметить, что мне кажется нелепым давать животным имена. Они нужны разве что рабочей скотине, но никак не домашним и декоративным зверушкам. Или питомцам, как их еще называют. Уверен, что здесь кто-нибудь, например доктор Гомес, обязательно съязвит: «Но у вас у самого жила черепаха, не так ли?» Верно. У меня была (не знаю, что с ней сталось) черепаха, купленная мне родителями в детстве, но имени ей никто не давал, и она прекрасно без него обходилась. «Безымянная рептилия», — подтрунивал над ней Ибаньес. Он оставался председателем пятнадцать лет. И его всегда выбирали единогласно. Я дважды соперничал с ним за этот пост и оба раза потерпел неудачу, причем голосовали против меня тоже единогласно.

Наше противостояние началось практически с самого моего переезда. На первом же собрании жильцов с моим участием мы, даже еще не перемолвившись, лишь обменявшись взглядами, почувствовали взаимную неприязнь. Выделили друг друга из толпы. Эта едва народившаяся, нечеткая ненависть мало-помалу обретала очертания и окончательно оформилась в эмоциональном смысле, когда я затребовал протоколы собраний жильцов, чтобы изучить их и как следует ознакомиться с историей дома. Ибаньес предложил мне документы за последний год, но я запросил все сохранившиеся протоколы, не только за годы его председательствования, но и более ранние, за все девяносто лет существования дома. Управляющий или управляющие зданием были обязаны хранить их бессрочно.

Вы спрашиваете, зачем мне потребовались протоколы всех собраний, вплоть до самых первых? Потому что я, как уже было сказано, человек дотошный, цельный, ответственный и твердых убеждений, в точности исполняющий свои обязательства и требующий того же от окружающих. К тому же, как собственник недвижимости, я должен был блюсти свои интересы. И сейчас вы сами убедитесь, что моя одержимость этим вопросом оказалась не напрасной. Разумеется, Ибаньес и присные всеми силами пытались помешать мне ознакомиться с протоколами. Уверяли меня, что большинство документов потеряно или перепутано с другими, что записи поели насекомые и грызуны, попортила сырость, что от них сохранилась лишь малая часть. Меня пытались разубедить, придумывали различные предлоги, прикидывались, что все забыли, но в конце концов, видя мою решительность, дали ознакомиться с оставшимися протоколами, после чего я вытащил на свет божий старый вопрос, о котором никто уже и не помнил или притворялся, что не помнит.

Тридцать лет назад в нашем доме был произведен ремонт подвала, после чего последний разбили на десять кладовок, причем одна из них получилась значительно больше других, что было связано с расположением несущих стен, по-другому просто не получалось. Эту большую кладовку разыграли между жильцами с помощью жребия, и ее счастливым обладателем стал, разумеется, отец Ибаньеса, бывший на тот момент председателем жилищного товарищества. Он, кстати, оставался на этом посту тридцать лет, а до него обязанности председателя выполнял дед Ибаньеса. Скажу больше, когда Ибаньес, о котором я вам рассказываю, ушел со своей должности, это место занял его сын, такая вот наследная династия. Без дураков. «Династия Ибаньесов», — повторял я не без удовольствия на заседаниях товарищества, в очередной раз поднимая старую тему кладовок. Моего Ибаньеса я прозвал Ибаньесом III Пошляком. Потому и сказал (а я никогда ничего не говорю просто так), что Ибаньес всегда остается Ибаньесом. Что же до его прозвища, то таким он и был, пошлым и поверхностным. Впрочем, некоторые находили его очаровательным. Омерзительное слово, никогда его не использую (разве что в отношении Пепиты). Мог бы — пинками исключил бы его из словаря. Ибаньес был невероятно приветлив, общителен и весел, за исключением случаев, когда его сопровождала жена. В такие моменты он даже не улыбался. Весельчак из тех, кто смеется, чтобы не плакать. Да, Ибаньесы всегда остаются Ибаньесами: неистребимыми и пошлыми.

«Да неужели эта история с кладовками была настолько важна?» — снова спросит любопытный или ехидный читатель. Отвечу: «Читайте дальше, и сами увидите». Как и следовало ожидать, протокол собрания, на котором разыгрывалась кладовка, оказался утрачен. Не осталось ни одного свидетельства, что такая жеребьевка вообще проводилась, в какой она была форме, если все-таки произошла, и какие гарантии давались ее участникам. Разумеется, на ближайшем собрании жильцов я поднял эту тему и подробно и аргументированно разъяснил, что к чему. «Это все не важно, — отмахнулся управляющий. — Срок давности по данному вопросу истек». «Это не так, — возразил я. — Срок давности по данному вопросу определяется жильцами». Разгоревшийся спор затянулся более чем на два часа. Поскольку кладовок было меньше, чем жильцов, в свое время разыгрывалось не только какую кладовку ты получишь, но и получишь ли ты ее вообще. Так что вопрос, с учетом того, что над ним замаячила тень коррупции, оказался далеко не праздный.

Но, пожалуй, хватит об этом. Скажу лишь, что с тех пор на каждом собрании жильцов, когда доходило до части заявлений и разного, я всегда поднимал вопрос кладовок. Мое предложение было очень простым: провести жеребьевку заново, максимально прозрачно и под протокол. И каждый раз все единогласно голосовали против. Еще одно подтверждение того, что люди избегают по-настоящему важного и трагичного и ищут утешения в легкости комедии. Я тогда жил на втором этаже. И как-то раз услышал, как один жилец сказал другому: «Ну разумеется. Опять этот душнила со второго». Душнила. Очередное свидетельство того, насколько поспешно и бездумно люди судят о своих ближних и о том, что происходит в их жизни и в мире вообще. И здесь я бы с удовольствием сделал философское отступление на тему трагедии и комедии. Более того, пожалуй, так и поступлю, пусть даже доктор Гомес или какой-нибудь другой нерадивый читатель выразит неудовольствие или просто пропустит фрагмент повествования.