Оставим на время Пепиту и, раз уж я столько теоретизировал о сложностях сосуществования с окружающими, послушаем пару историй о моих взаимоотношениях с другими людьми, дабы немного разнообразить повествование и позволить вам получше узнать меня. Несмотря на мое великолепное воспитание и стремление никого не обидеть, мои отношения с людьми, теми, кого (преисполнившись благостности) называют ближними, практически всегда складывались непросто. Для меня это скорее чужие. И мир, увы, полон ими. Да что там далеко ходить: вот вы, те, кто читает сейчас мой рассказ, и есть чужие, а значит, источник опасности. Я мог бы пофилософствовать на эту тему, но проще проиллюстрировать ее красноречивым примером.

У меня немного знакомых, потому что я с детства твердо решил особенно не пересекаться с ближними, предпочтя такому общению свободу и чистоту своего одиночества. И все же жизнь заставила меня завязать и поддерживать относительно тесные взаимосвязи с некоторыми из представителей моего вида. Например, с Ибаньесом и барменшей, которые, кстати, весьма близки друг с другом. С последней я познакомился в день, когда переехал в новый район неподалеку от Делисьяса, в дом, которым управлял Ибаньес, где я прожил около десяти лет. Осваиваясь в округе и завязывая знакомства с новыми соседями, я решил заглянуть в бар, типичный испанский кабачок, располагавшийся в нескольких метрах от моего нового дома, и заказал пива. Мне принесли бутылку и на закуску жареные свиные шкурки, к которым я даже не притронулся. Я очень привередлив в еде и чрезвычайно брезглив. То же относится и к женщинам, хотя об этом я, наверное, уже сказал. Это сидит во мне так глубоко, что я ничего не могу поделать.

«Вы не любите шкурки?» — спросила меня барменша. Я развел руками, соглашаясь и извиняясь одновременно. Но она поняла меня по-своему: унесла шкурки и поставила вместо них пол-яйца вкрутую с майонезом, тунцом и кусочком красного перца. Ей не следовало этого делать. Не нужно было даже спрашивать меня про шкурки. Но она то ли от чрезмерной воспитанности, то ли, что более вероятно, из уязвленной гордости повара либо просто из врожденной подлости, живущей в каждом человеке, решила поэкспериментировать, бросив мне вызов. Наверное, в этот самый момент и появились первые капельки, первые слезинки, которые в дальнейшем превратятся в неиссякаемый фонтан нашей глубокой смертельной неприязни. К принесенному я не прикоснулся, в результате чего возник исполненный драматизма и напряжения треугольник между ней, половинкой яйца и мной. Она смотрела на меня и на эту половинку и ждала моих действий, а я крутил свой игрушечный ножичек, не ведая, что предпринять. От одного взгляда на яйцо меня тошнило, но я понимал, что, если не съем его или хотя бы не попробую, это будет расценено как вызов, провокация, объявление войны, а я, о чем уже упоминалось, всегда стараюсь никого не обидеть. Как же поступить? Сказать ей, что у меня аллергия на яйца? А что, если она тогда поставит вместо него маринованные мидии или потрошки из кастрюли на барной стойке, от вида которых меня тошнит еще сильнее, чем от половинки яйца?

Тут, возможно, кто-то спросит: «А почему нельзя было просто поговорить с ней и сказать честно, что происходит? Или придумать элементарную отговорку: мол, только позавтракал, ну, или сижу на диете?..» Не устану повторять, что презираю банальности, а вопрос этот и есть самая что ни есть банальность. Разумеется, я подумал об этом. И конечно, мне хотелось разрешить возникшее недопонимание, потому что я хорошо знаю, как ранят обиды, но и она, и я попали во власть ситуации, и сама судьба определила наши роли в этой драме. Не говоря уже о том, что это противостояние начало приносить нам определенное удовольствие. Повторю: это противостояние начало приносить нам определенное удовольствие. Я расплатился, взял сдачу, вяло махнул рукой и удалился, не глядя на нее. В течение нескольких дней я обдумывал произошедшее и несколько раз был на грани того, чтобы пойти к ней и попробовать устранить это недоразумение, однако что-то подсказывало мне, что слишком поздно, нанесенной обиды не исправить и, подобно влюбленным, мы безвозвратно запутались в судьбоносных сетях вражды. Так я вижу корень нашей неприязни.

Если кто-то подумал, что я больше никогда не ходил в этот бар, он плохо знает человеческую натуру. Разумеется, я пошел туда снова, а она с нетерпением ждала моего возвращения. Скажу больше: переехав окончательно, я стал посещать этот бар два-три раза в неделю. И непременно заказывал выпить, а она обязательно ставила мне закуску, причем нередко это было яйцо с майонезом и шкурки. Я ковырялся в закуске, тыкал в нее зубочисткой и чувствовал, как снова растет невыносимое и сладкое напряжение. Барменше страшно хотелось увидеть, попробую ли я угощение на этот раз, съем ли его или, как и всегда, оставлю нетронутым. Иногда я делал вид, что откусываю кусочек, и тогда она выжидательно замирала, но потом видела, что блюдо осталось нетронутым. Это была своего рода любительская театральная постановка. И параллельно мы перебрасывались ничего не значащими словами о том, что происходит в нашем районе. Затем я расплачивался, она приносила сдачу и забирала закуску. «До скорого, дон Марсьяль», — говорила она мне. Я вежливо отвечал что-нибудь, взмахивал на прощание рукой и удалялся, а за моей спиной опускался занавес и заканчивалось одним нам понятное представление.

Как и в случае Ибаньеса, о котором я расскажу далее, со стороны казалось, будто у нас хорошие, если не доброжелательные отношения, хотя это, разумеется, была только видимость. Внутри билась глубокая горячая ненависть, на которую испокон веков способен лишь род человеческий. В наших душах кричал неупокоенный дух Каина, и только мы знали об этом. Еще один интересный момент. В баре, помимо кухни, где готовили еду, имелась еще небольшая моечная, окна которой выходили на мой подъезд. Оттуда барменша могла следить за мной, видеть, как я ухожу и прихожу, покидаю дом и возвращаюсь обратно. Когда, выбираясь на улицу, я заставал ее на наблюдательном посту, она немедленно оставляла всякую работу и пристально смотрела на меня ненасытными глазами. Проходя мимо, я кивал ей или махал, а она отвечала взмахами зажатого в кулаке венчика или ножа, инстинктивно направляя их на меня, и лицо ее кривилось в гримасе отвращения.