Поскольку я, в отличие от Пепиты, действительно работал в пищевой промышленности (директором завода крупного холдинга по производству мясной продукции, или, проще говоря, большой промышленной бойни), для меня не составило проблем раздобыть список приглашенных и разыскать в нем некоего Нуньеса, эстремадурского судью, оказавшегося отцом Пепиты. На дегустацию его, скорее всего, пригласили как выдающегося представителя Эстремадуры, а не в качестве судьи. В любом случае теперь я узнал их адрес и думал, как бы мне исхитриться, чтобы устроить новую встречу с Пепитой.

Поначалу, разумеется, я был движим соображениями любовного толка, но потом, посмотрев на вещи под несколько иным углом и придя к новым выводам, обнаружил и другие, более веские причины для такого свидания.

Не помню, упоминал ли уже об этом, но я человек въедливый. Кстати, хотя сейчас это и не совсем к месту, признаюсь, что у меня в то время был маленький складной нож с кучей инструментов, купленный по случаю, о котором, будет повод, расскажу потом. Крошечный, почти игрушечный ножик, который я всегда носил с собою как талисман. Я мог сделать с ним буквально все что угодно. Раскрывал его и складывал обратно в мгновение ока, крутил между пальцев, баловался с ним в моменты безделья, пока все остальные торчали в телефонах. Я упомянул этот мультитул, потому что он сыграет важную роль в моей истории (и да, я никогда ничего не говорю просто так) и потому что любил использовать его, чтобы сосредоточиться, когда нужно было подумать или прочитать что-нибудь объемное.

Так вот, вооружившись своим ножичком, а потом и бумагой с карандашом, я проделал многочасовой анализ нашей с Пепитой первой встречи. Прокручивая ее, я все больше проникался чувством гордости и самодовольства: очень уж ладно у меня получилось тогда все, да еще и должное впечатление произвел. А от первого эффекта, и это общеизвестный факт, напрямую зависит, какое мнение, порой окончательное, сложится о человеке. Но потом, увлекшись воспоминаниями, мало-помалу стал находить небольшие огрехи, крошечные несоответствия, мельчайшие ошибки в речи и подборе слов, слишком экспрессивные жесты и прочую чепуху. Мной овладело беспокойство, застучало сердце, накатили дурные предчувствия. Я оказался во власти демона сомнений. Влюбившись первый раз в жизни, я еще не представлял себе, в какой степени любовь состоит из обмана и иллюзий.

Тогда я решил критически проанализировать свое поведение в тот день. И первым делом обнаружил — просто удивительно, как не заметил раньше, — что на протяжении всей встречи пытался казаться Пепите тем, кем на самом деле не был. Показывал ненастоящего себя, корчил жалкого комедианта из тех, что бодро шагают по жизни, эдакого профессионального оптимиста и симпатягу. С детства терпеть таких не мог. И образ этот при детальном беспристрастном рассмотрении оказался более чем прискорбен. К чему все эти угадайки, подражание ведущему шоу, честь по-военному и попытки завладеть вниманием собравшихся при помощи шарад? В плане моего трагического восприятия жизни и мира я вел себя как персонаж дешевой комической пьески. Хуже того: копаясь в памяти, вспомнил, что при прощании то ли попытался угадать ее знак зодиака, то ли — уверенности у меня в этом не было — только собирался это сделать, что, безусловно, добавило красок тому дурному впечатлению, которое я, должно быть, произвел на Пепиту и на остальных, а также моему собственному растущему недовольству самим собой. Меня уж точно не назовешь ни легкомысленным, ни веселым. Я не душа компании и не хочу ею становиться, сколь бы лестно это ни звучало. Да, я могу быть любезным и весьма разговорчивым, если требуется, но такова лишь незначительная моя часть, никоим образом не соответствующая настоящему характеру, дарованному мне природой.

Терзаемый сомнениями, я продолжил выгребать со дна памяти воспоминания о том вечере и нашел еще несколько поводов для беспокойства. Показалось ли мне, что в какой-то момент в глазах собравшихся мелькнул ироничный блеск, а губы скривила презрительная улыбка, или так и было на самом деле? Могло ли все это просто привидеться мне из-за страха, что я выглядел карикатурно? А голос Пепиты? Врала ли память, уверяя, что в нем слышалась легкая издевка, втайне разделенная другими слушателями? И в момент прощания: не было ли в ее голосе подчеркнутой снисходительности, обычной для тех, кто говорит с чудаковатыми или странными людьми, вызывающими не столько интерес и уважение, сколько смех и жалость? Шептались ли обо мне у меня за спиной?

Мучимый сомнениями, практически убежденный в том, что выставил себя на посмешище, я решил как можно скорее снова встретиться с Пепитой. Теперь меня подгоняла не только влюбленность, но и стремление исправить свою оплошность и восстановить честь и доброе имя.