Священный Коран был ниспослан в той среде, чьи вкусы определялись теми из ее представителей, которые были хорошо знакомы с поэзией и ораторским искусством. После ниспослания Корана часть арабов в некоторой степени осознала превосходство слова Аллаха над другими словами, так что в народе Коран стал известен благодаря такой своей отличительной черте, как красноречие или выразительность. По сути, поскольку подавляющее большинство членов того общества были знакомы с поэзией и красноречием, этот аспект привлек их внимание в большей степени, чем другие, тогда как красота других аспектов Корана осталась ими незамеченной. Постепенно начали разрабатываться литературные научные дисциплины и технические приемы литературного мастерства, и эти научные знания вкупе с литературой, предшествовавшей ниспосланию Корана, которую Коран относил к эпохе невежества (джахилиййа), и литературой, возникшей после ниспослания Корана, стали рассматриваться в качестве предпосылок для понимания Корана. Появилась обширная арабская литература и научные исследования, повлиявшие на понимание коранического текста, но в них не нашли отражение дух и величие Корана, потому даже простота языка той ранней эпохи стала угасать.

В указанные столетия литература также не отличалась особой приверженностью Корану и «ясному арабскому языку» (лисан ‘арабийй мубин), а потому оказалась неспособна воспрепятствовать началу упадка арабского языка. Современные арабский язык и литература, вместо того чтобы подчиняться власти Божьего слова, подчас сами брали над ним верх, а в случае появления какого-либо несоответствия или противоречия, именно языку Корана приходилось примерять на себя не свойственные ему допущения и неразумные трактовки.

Литература и риторика, которые уходят своими корнями в речи аль-Малика ад-Диллиля (ар. «Царь заблудший» – примеч. пер.)[71] и ему подобных людей, долго повествовали о бессонных ночах, прекрасных юношах, винных возлияниях, верблюжьих скачках по холмам и дюнам, ежедневно разрастались и буквально разбухали в объеме, однако в вопросах, касавшихся судьбы человека и общества, за редким исключением, не продемонстрировали ничего, что отсутствовало бы в Коране[72]. В такой литературе всегда существовала возможность, что любой знаменитый литератор, находясь на смертном одре, сказал бы:

متّ وفي قلبي شائبة حتى

«Я умираю, а в сердце моем примесь [сомнения относительно] слова «даже» (ар. хатта), – т. е. имя ли это или частица.

Книга Аллаха не демонстрирует особого расположения к тому языку или поэтическому слову, которое лишено какой-либо ответственности, называя поэтов, за исключением некоторых из них, не иначе как словом «аль-гавун» (ар. «заблудший»). Язык, который, согласно ясному выражению Корана, служит «разъяснением всякой вещи» (тибйан кулль шай’) и прежде всего разъясняет самого себя, в свете вышеупомянутых высказываний, остается в долгу перед языком эпохи невежества и ожидает помощи от него.

«По мере того, как разрастались исследования, посвященные правилам чтения Корана, лексикологии, синтаксису, богословским и философским вопросам, возникавшим вокруг аятов Корана, сознание мусульман становилось все более ограниченным по сравнению с обширным и всеохватным руководством Корана. Эти науки и знания были подобны тусклым, мерцающим в темной, охваченной бурей пустыне фонарикам, которые освещали небольшое пространство вокруг себя, но были скрыты от яркого сияния звезд. Измышления человеческих умов, приводивших в их доказательство доводы, которые были основаны на Коране и интеллекте, обволакивали Коран со всех сторон словно густой туман, загораживая собой свет, исходивший непосредственно от аятов Корана.

Если бы аяты, которые звучали из уст Посланника Аллаха (с) и правоверных мусульман, освещая подготовленные души без всякой завесы в виде терминов и научных знаний, сочетались с литературными, богословскими и риторическими проблемами, создавая образовательное пространство для понимания подобных вопросов, подобных последствий наверняка не было бы.

Если мусульмане разгонят все эти тучи своих собственных идей и измышлений и возродят благодаря правильному пониманию, аргументированным и рациональным выводам исследователей то незамутненное интеллектуальное и отвечавшее человеческой природе пространство, свет руководства коранических аятов озарит их души, а дремлющие и потерявшие веру в себя умы воспрянут, чтобы постигать истины бытия и познавать пути добра и зла» (Талегани, 1350. Т. 1.С. 13).

Здесь речь идет не о нерадивости в освоении арабского языка и пренебрежении этим знанием, а о том, что – как и в случае с грамматикой какого-либо языка, которая в своем естественном состоянии исходит из самого языка, так что изучающий язык постепенно выводит дедуктивным путем ее правила – для освоения языка Корана также нужно естественным путем вывести правила из языкового контекста, получив их на основе фонетического аспекта языка или его вокализма[73], а не его графического аспекта или консонантизма[74].

Современная теория риторики не может быть в точности такой же, какой была в течение прошлых столетий, несмотря на все преимущества, которыми она обладала в свое время. Это ценное наследие необходимо сохранять и продолжать обращаться к нему. Развитие исламской теории риторики в настоящее время весьма необходимо. До сих пор не разработано курса чистой исламской риторики, восходящей к стилистике речи Корана и Ахль аль-Бейт, но отвечающей современным требованиям к литературе и риторике. Это положение присуще далеко не одной лишь риторике, представляя собой недостаток, который наблюдается в большинстве исламских научных дисциплин и прикладных знаний.

Риторика, восходившая к Корану, представляла собой сигнал тревоги, который прозвучал в языке и культуре эпохи невежества и проник в сердца людей. Эта риторика такова, что проникает в самые глубины человеческих сердец, а не восходит к чьим-то пустым и сухим рассуждениям. В конечном счете это риторика следующего типа:

أولٰئك الّذين يعلم اللّ ما في قلوبهم فأعرض عنهم وعظهم وقل لّهم في أنفسهم قولً بليغًا

«Аллах знает, что у них в сердцах. Посему отвернись от них, но увещевай их и говори им убедительные слова» (сура «ан-Ниса’», аят 63).

Конечно же, никто из авторов выдающихся тафсиров Корана не напомнил нам о том, какую обязанность может и даже должно формировать для нашего индивидуального, социального и глобального дискурса, а также литературы и языка это убедительное и проникновенное слово, влияющее на души людей.

Как было сказано в первой главе, язык представляет собой важное основание для творчества и оценки искусства. Значительная часть эстетических свойств языка непосредственно и даже исключительно связана с миром звуков, а в конечном счете со слухом человека. Поэзия, которая представляет собой ансамбль разного рода эстетических средств и искусств, в наибольшей мере проявляет себя в сфере слухового восприятия.

Как сказал Лоренс Перрин[75], стихи нужно перечитывать неоднократно. Смысл хороших стихов нельзя полностью понять за одно прочтение, подобно тому, как нельзя понять симфонию Бетховена, услышав ее лишь один раз. Стихотворение – это произведение искусства, которое обладает яркими музыкальными свойствами и нуждается в неоднократном перечитывании и постоянном внимании. Никто не слушает хорошую музыкальную композицию один раз, чтобы потом отбросить ее в сторону и забыть о ней[76] (Перрин, 1383. С. 23).

Музыка возникает в аудиальном пространстве и с самых давних пор связана с языком. Изучение нейровизуализации может стать предпосылкой для появления гипотезы о том, что музыка и язык представляют собой крупные и значимые разделы сложной нейрологической сети, которая наделяла смыслом голоса в сознании первобытных людей. Эти системы включают в себя формирование звука и ритма, что позволяет им выступать в роли носителей смысла и начать оказывать лингвистическое влияние (Уоллин и др., 1385. С. 217–230,274). Эта тема является одной из тех важных тем, которые должны занять свое место в современных исследованиях, посвященных языку Корана.