Одним из важнейших вопросов, определявших направленность основных общественных дискуссий в Иране, всегда было понимание роли национальной идентичности иранцев. По мере дальнейшей модернизации Ирана в 1960-1970-е гг., сколь бы поверхностной и непоследовательной она ни была, этот вопрос приобретал все большую актуальность, и особенно остро вставала проблема соотношения национальной и религиозной составляющих иранской идентичности.

Исламская цивилизационная и персидская этнокультурная доминанты иранского сознания на протяжении длительной истории Ирана гармонично сочетались друг с другом (при безусловном доминировании первой), порождая своеобразный феномен ирано-исламской цивилизации[383]. Однако в них изначально был заложен некий конфликтный потенциал, который периодически проявлял себя в разные периоды иранской истории, ведь этнокультурная составляющая несла в себе память о подавленной цивилизационной идентичности иранцев, связанной с зороастризмом и имперским наследием Ахеменидов и Сасанидов. В XX веке этот конфликтный потенциал проявил себя с особой силой, когда за основу государственной идеологии были взяты идеи национализма, черпавшего вдохновение в доисламском прошлом Ирана.

Безусловно, национализм в Иране был новой политико-идеологической силой, не закрепленной сколько-либо длительной и успешной практикой нациостроительства и мало укорененной в сознании широких слоев населения. Он возник на рубеже ΧΙΧ-ΧΧ вв. в процессе формирования в Иране слоя европейски образованной интеллигенции, которая стремилась ознакомиться со всем спектром общественно-политических идей Запада. Запад переживал в это время период становления современных буржуазных наций, оформившихся в идее и практике строительства нации-государства. Этому процессу в западной истории предшествовал длительный процесс развития новых капиталистических отношений и связанной с ним перестройки всех политических институтов общества, начавшийся, по меньшей мере, со времени Вестфальского мира, завершившего итоги Тридцатилетней войны (1618-1648). Национализм стал антифеодальной и часто антиклерикальной идеологией буржуазии и среднего класса, стремившихся к созданию национальных государств современного типа.

Разумеется, Иран в начале XX в. находился в совершенно иных социально-политических условиях, и национализм не мог быть идеологией большинства. Поэтому вначале он проявляет себя в творчестве отдельных иранских интеллектуалов, знакомых с общественной мыслью Запада (Мирза Фатали Ахундов, Ахмад Касрави и т.д.). В период Конституционной революции 1905-1911 гг. оформляется и входит в общественно-политический лексикон иранцев само понятие нации (меллат), что происходит не без влияния панисламистских и пантюркистских идей мусульман Российской империи[384]. Таким образом, Конституционная революция привела к рождению идеи иранской нации, хотя последняя на тот момент являлась чистым интеллектуальным конструктом.

Оформление и расцвет идеологии национализма происходит в период правления династии Пехлеви (1925-1979), насаждавшей его сверху в качестве официальной идеологии. Начиная с шаха Резы Пехлеви (1925-1941) иранский государственный национализм впервые обращается к традициям иранской монархии и зороастрийской символике. Главным советчиком шаха в этих вопросах был некий парс из Британской Индии по имени Ардаширджи, который был командирован в Иран английской разведкой и в 1893-1933 гг. фактически возглавлял зороастрийскую общину Ирана. Будучи выпускником Кембриджа, в котором он прослушал курс истории древнего Ирана, он был большим знатоком и почитателем иранской древности и видел национальное возрождение Ирана в обращении к зороастрийским идеям и символам. Каким-то образом он сумел внушить свои идеи Реза-шаху, так что тот взял фамилию Пехлеви, и все дальнейшее развитие Ирана прошло под знаком древнеиранского культурного наследия[385].

В 1971 г. главным событием стало помпезное празднование 2500-летия иранской монархии, которое вызвало недовольство среди самых широких слоев населения. Это событие было призвано продемонстрировать историческую преемственность монархического правления в Иране, возродить в памяти народа перспективу древней и средневековой истории иранского народа, освященной сакральным духом шахиншахской власти, которая мыслилась идеологами правящего дома Пехлеви как неразрывно связанная с иранской национальной идентичностью. В официальной концепции иранского национализма монархическая власть служила стержнем и интеграционной основой иранской нации.

Шахский национализм, кроме всего прочего, имел ярко выраженную секулярную и антирелигиозную направленность, а квазирелигиозная символика зороастрийского прошлого Ирана была призвана маскировать откровенно прозападную ориентацию режима, которая проявлялась в вестернизаторской культурной политике. Главным врагом шахского режима в ходе реализации его националистических идеалов стало шиитское духовенство, правомерно отстаивавшее ведущий характер исламской идентичности.

Тем не менее национализм в официальной шахской редакции был оторван от широких слоев населения и имел непосредственное влияние в первую очередь на правящие круги и связанный с властью формирующийся средний класс, все еще остававшийся узкой прослойкой.

Отдельные представители интеллигенции, такие как Ахмад Касрави (1890-1946), взгляды которых сформировались на стыке исламской культуры с ее глубокой традицией учености и современной западной культуры, восприняли националистические идеи именно в этой антиисламской форме и развили их в своих трудах. Именно А. Касрави впервые заговорил об отрицательной роли ислама и таких ключевых для иранской культуры феноменов, как суфизм и шиизм, в истории иранского народа. После многочисленных порицаний и обвинений в клевете на ислам он был убит 11 марта 1946 г. активистами группировки «Федаян-е эслам»[386].

Существовал и другой тренд в развитии идеологии иранского национализма, который получил свое оформление в 1940-1950-е гг. и был связан с оживлением общественно-политической жизни в этот период. На время отсутствия прочной монархической власти в 1941-1953 гг. возник своеобразный идеологический вакуум, который стал стремительно заполняться либеральными, националистическими, социалистическими и коммунистическими идеями. В этот же период происходит становление исламского движения, вызревание новых религиозно-политических идей и концепций. Исламская мысль в это время формировалась в условиях идейного плюрализма, столкновения различных позиций и взглядов.

Необходимо упомянуть, что в 1940-е гг. Иран переживал в определенной степени национальное унижение, связанное с советско-английской оккупацией, что подстегивало рост националистических настроений. Именно в этот период возникла идеология иранского национализма, автономная по отношению к монархической власти, обращенная к широким слоям населения и сосредоточившаяся на задачах антиимпериалистической борьбы. Этот вариант иранского национализма зародился в условиях взаимодействия различных идейных течений западного происхождения, совмещая в себе либеральные и социалистические элементы, что впоследствии привело к его внутреннему размыванию и размежеванию в лагере националистических сил. Основным трендом все же было национально-освободительное направление, связанное с деятельностью сторонников премьер-министра Мохаммада Мосаддыка. Примечательно, что в рамках этой либерально-националистической идеологии стал налаживаться диалог с шиитским духовенством (аятолла А. Кашани) и была найдена более широкая социальная база в лице традиционных городских слоев (базари).

Конфликтный потенциал исламской и персидской этнокультурной составляющих иранского самосознания впоследствии вновь дал о себе знать. Национализм, зародившийся в европейском контексте, настаивал на первостепенной роли национального (в его секулярной трактовке), по отношению к которому религиозное сознание понималось как некое препятствие. Иранский национализм изначально содержал в себе этот внутренний порок, раздваивавший иранскую идентичность и усиливавший конфликт между исламской и этнокультурной компонентами.

Поэтому первая попытка диалога с духовенством в конечном счете была провалена правительством М. Мосаддыка, и после падения самого правительства и государственного переворота в 1953 г. эта демократическая линия иранского национализма вступила в период длительного кризиса, продолжавшегося до конца 1970-х гг. На протяжении всего этого времени происходило сближение демократической линии иранского национализма и исламского движения, возглавляемого Имамом Хомейни, что проявляло себя на уровне дискурсов, но не всегда переходило в открытый диалог. На пороге Исламской революции 1978-1979 гг. этому диалогу было суждено возобновиться, что в какой-то момент помогло объединению и координации антишахского движения, однако, как мы объяснили, национализм, будучи светской в своей основе доктриной, не мог не попасть в оппозицию пришедшему к власти исламскому режиму.

Таким образом, мы выделили два основных тренда иранского национализма, каждый из которых носил в своей основе светский характер, однако по-разному подходил к исламской традиции. Шахский национализм носил откровенно романтический характер, так как искал образцы в далеком и забытом прошлом иранской нации, отводил слишком значительную роль правящей династии и институту монархии в целом, фактически поставил задачу сформировать нацию на основе чуждых ей призрачных символов, направить ее против собственного многовекового наследия. Он был слишком архаичен и наивно мифологичен в своих внешних проявлениях, при этом ставил радикальные и далеко идущие задачи модернизации страны по западному типу. Демократический национализм, представленный Движением за свободу Ирана (М. Базарган) был более прагматичен, исходил из современного западного понимания нации, свободного от сакральной символики, поэтому ставил перед собой более реальные задачи, направленные на противостояние империалистической политике западных держав. Более того, он стремился найти опору в национальных чувствах традиционных городских слоев, поэтому не был чужд исламской риторике и традиционной ирано-исламской культуре. Однако этот тренд иранского национализма во многом оставался своеобразной интеллектуальной инъекцией Запада в теле иранского общества, отражавшей матрицу западного культурно-цивилизационного типа.

Указанные недостатки обоих вариантов иранского национализма, и в первую очередь изначально присущий ему внутренний порок (вызывавший активизацию конфликтного потенциала двух компонент иранской идентичности), привели к тому, что представители шиитского духовенства фактически стали выдвигать собственный «националистический» проект, который в большей степени отвечал настроениям и чаяниям народных масс, а главное – сумел нейтрализовать присущие иранскому национализму антирелигиозное содержание и ориентацию на западную модель нации. М. Мутаххари выступал в роли соратника демократического лагеря иранских националистов, принимая участие в их политической деятельности, и сыграл ключевую роль в этом проекте.

Мутаххари рассматривает проблему национальной идентичности иранцев и дает обстоятельную критику господствующих концепций иранского национализма в обширном труде «Взаимные услуги ислама и Ирана» («Хедамат-е мотагабеле Иран ва эслам»)[387], вышедшем в 1970 г., первая глава которого составлена на основе материалов публичных лекций, произнесенных Мутаххари в апреле 1968 г. (мухаррам 1388 г. л.х.), а вторая и третья главы – на основе материалов лекций, прочитанных в мае того же года.

«За весь период моей жизни в Тегеране я не видел, чтобы какие-либо из моих лекций были встречены с таким интересом, как эти… Люди приезжали слушать эти лекции из различных городов и провинций страны, записывали на кассеты. Наибольшее внимание к лекциям проявили студенческие круги. Этот благосклонный прием и интерес не были обусловлены какой-либо особой исключительностью самих выступлений, но скорее интересом, который иранцы, естественно, проявляют к общим для ислама и Ирана вопросам»[388].

В очередной раз он обращается к проблеме национализма в статье «Западный национализм и понятие национальности в исламе» («Насийоналисм-е гарби ва меллийат дар Эслам»)[389]. В этой статье он выявляет западные истоки национализма как политической и социальной идеологии и постулирует принцип исламского интернационализма.

В качестве причины своего обращения к теме национализма Мутаххари указывает широкое распространение националистических идеологий в мусульманском мире, что приводит к конфликтам и столкновениям между народами и государствами. По мнению Мутаххари, приверженность национальным ценностям в современном мире стала источником многих проблем.

Он однозначно говорит о том, что идеология национализма противоречит мусульманскому вероучению и стремится разрушить единство мусульман[390]. По его мнению, в рамках ислама не может быть места национальным общностям[391]. Мутаххари также соглашается с высказыванием индийского мусульманского мыслителя Мухаммада Икбала о том, что «национализм является формой дикости»[392].

Тем не менее он считает неправомерным оставаться в стороне от решения этой проблемы, так как процесс формирования официальной националистической идеологии в Иране разворачивался под лозунгами противостояния исламу и борьбы с исламской идентичностью иранского народа.

Следует сказать, что Мутаххари не стремится ограничиться рассмотрением ситуации только лишь в Иране. Национализм предстает в его трудах в качестве общеисламской проблемы, которая в той или иной степени проявляет себя во всех странах мусульманского мира. Соответственно, альтернативу этим идеологиям он предлагает в единой и интернациональной «исламской» или «тоухидной идеологии».

Для понимания истоков национализма и национальных чувств в иранской среде Мутаххари обращается к истории. Он рассматривает этимологию слова «нация» в персидском языке, историю словоупотребления этого термина, тем самым фактически совершая деконструкцию данного понятия в контексте персидской интеллектуальной традиции. Следуя привычной для него логике, он обращает особое внимание на кораническое происхождение термина, смысловые коннотации которого и потенциально наличествующие в нем смысловые оттенки можно разгадать, опираясь на сведения коранической экзегезы (тафсира), арабской грамматики и лексикографии, входящих в традиционный комплекс исламских богословских наук.

В персидском языке слово «нация» обозначается словом «меллат» (араб, милла), которое упоминается 15 раз в различных аятах Корана. В Коране это слово употребляется в значении «правильный путь, продиктованный Аллахом», что делает его почти синонимичным самому слову «религия» (дин), с той лишь разницей, что слово «милла» имело привязку к пророческой миссии какого-то конкретного божественного пророка (например, миллет Авраама, миллет Мухаммада)[393], а соответственно – к некоему народу или общности людей, к которым направлялся этот пророк[394].

В значении «нация» термин «меллат» стал употребляться в начале XX в., на пороге Конституционной революции 1905-1911 гг., и с тех пор закрепился в персидском литературном языке в данном значении. М. Мутаххари подчеркивал неестественный и надуманный характер этого термина, так как в современном ему арабском языке национальная общность обозначалась более привычными кораническими терминами «шу’уб» (народ) и «каум» (люди, этническая общность).

М. Мутаххари принимал национальные чувства (симпатии и антипатии) как естественное проявление национального самосознания любого народа. Он проводил характерную антропоморфическую аналогию между социальным коллективом и человеком, развитие которых подчиняется единой логике (см. «Социальная эволюция человека»). В свете этой аналогии национализм имеет чисто эмоциональную природу и являет собой подобие человеческого эгоизма, то есть гипертрофированное проявление естественного человеческого чувства самости[395].

Несмотря на столь отрицательное восприятие национализма и крайних проявлений патриотизма, выявляя ограниченность национализма и национальных чувств в целом, М. Мутаххари признавал, что национальные чувства имеют положительный аспект, если направлены на служение соотечественникам и если «они не проявляются в отрицательной форме, не приводят к дискриминации, к пренебрежению добром и злом, и предвзятости»[396].

М. Мутаххари считал необходимым апеллировать к позитивным проявлениям национальных чувств и вступить в спор с националистами, опираясь на присущую им же логику национальных чувств, чтобы ответить на главный вопрос: «Является ли ислам частью иранского национального самосознания?»

Суть его подхода состояла в том, чтобы создать альтернативу существовавшим тогда концепциям иранского национализма, которая бы носила исламский характер и не противоречила идее исламского единства. Здесь в очередной раз проявился синтетический характер интеллектуальных построений М. Мутаххари, стремившегося отразить в своем дискурсе все основные явления современности, что во многом требовало усвоения и адаптации самых разных современных понятий и концепций. В диалектике противостояния западной в своей основе идеологии национализма и исламского традиционализма сформировался новый подход, который получил выражение в идеях М. Мутаххари. Тот отклик, который его лекции нашли в широких кругах иранской интеллигенции и студенчества, говорит о том, что этот подход во многом импонировал прогрессивно мыслящим слоям иранского общества.

В книге «Взаимные услуги ислама и Ирана» М. Мутаххари выделяет три ключевых вопроса, посвящая каждому из них отдельную главу: 1) ислам и проблема национальности; 2) услуги, оказанные исламом Ирану; 3) услуги, оказанные Ираном исламу.

В данной книге М. Мутаххари вскрыл всю внутреннюю противоречивость и непоследовательность официальной националистической идеологии правящего режима Пехлеви, на фоне которой он сумел продемонстрировать ключевую роль исламской религии для формирования национального самосознания иранцев.

В противовес «почвеннической» концепции светского национализма М. Мутаххари по-новому определил критерии национального, не ограничивая его автохтонными элементами национальной культуры, а включая в сферу национального все заимствования и влияния, которые оказывают положительное воздействие на народ с точки зрения его «социальной эволюции».

В официальной версии иранского национализма ислам как религия, пришедшая в Иран извне, выносился за рамки иранского национального достояния и трактовался как чуждый элемент. М. Мутаххари придерживался точки зрения, что ислам изначально вненационален и представляет собой реальность более высокого порядка, однако, будучи добровольным историческим выбором иранского народа, он становится «сугубо национальным явлением»[397].

Большая часть книги «Взаимные услуги ислама и Ирана» посвящена обоснованию добровольности и судьбоносной роли исламского выбора иранцев на примере обширных сведений из иранской истории. Таким образом, в концепции М. Мутаххари именно ислам, а не монархия, зороастризм или абстрактная идея иранской цивилизации, выступает в роли стержневого элемента иранской национальной идентичности.

М. Мутаххари критически высказывался о попытках реанимации зороастризма, предпринятой видным иранским историком и филологом Эбрахимом Пурда-вудом (1885-1968), ведущим представителем официальной шахской историографии и основателем иранской школы иранистики, и некоторыми другими представителями этой школы (М. Мойн).

Э. Пурдавуд исходил из романтической концепции национализма, опирающейся на понятие «духа народа», и считал главными факторами, влияющими на этот «дух», – климат, расу и язык. Это давало ему основание утверждать, что «раса, язык и мысль иранцев есть продолжение жизни, языка и мысли их предков», соответственно зороастризм в наибольшей степени отвечает национальному духу иранцев. Стремясь оправдать свой тезис, Э. Пурдавуд постоянно искал в иранской истории проявления этого «духа», примеры его сопротивления господствующей мусульманской культуре (особенно в персидской поэзии).[398]

М. Мутаххари представлял нацию как эволюционирующую общность, пребывающую в постоянном движении. Поэтому он отрицал наличие неких постоянных и неизменных основ, имманентных нации и формирующих ее «дух». Он признавал наличие у иранцев определенных «природных талантов», но в то же время откровенно заявлял, что в иранской истории было и немало «суеверия и глупости». В своих лекциях М. Мутаххари стремился показать исторически присущую иранцам «природную нравственность» и то пагубное воздействие, которое оказывала на нее зороастрийская религия.

Согласно М. Мутаххари, зороастризм потерпел историческое поражение от ислама, так как не способствовал развитию «природных талантов», установлению социальной справедливости, духовного и социального единства иранского народа. Поэтому иранский народ, познакомившись с исламом, со временем сделал свой выбор в его пользу. Именно ислам помог иранцам преодолеть разобщенность и «дал Ирану единство убеждений… Они (иранцы – прим. И.Г.) обрели общее мышление, общую мечту, общий идеал, между ними возникло чувство братства. Это было единство, которое, хотя и создавалось постепенно, в течение четырех веков, но, в конечном счете, восторжествовало, и в настоящее время около 98 процентов населения страны живет с ощущением этого единства в сердце»[399].

По мнению М. Мутаххари, ислам произвел в Иране настоящую социальную революцию, устранил сословную структуру общества и представление о божественном происхождении власти. «Благодаря исламу иранец познал самого себя и продемонстрировал свои познания человечеству»[400]. Все эти тезисы М. Мутаххари убедительно обосновывает на основе сравнительного анализа культурных достижений доисламского и исламского Ирана, опираясь на богатый исторический материал.

Ислам, который «был для Ирана словно пища для голодающего»[401], придал ему новые жизненные силы и позволил проявиться «природным талантам» иранского народа во всей полноте. В свою очередь иранская нация, как показывает М. Мутаххари, использовала эти таланты на пути распространения ислама и развития исламских наук. Так что вклад иранцев-персов в исламскую цивилизацию, по его мнению, не сравнится с вкладом никакого другого мусульманского народа[402]. Именно этот феномен получил название «взаимныхуслуг ислама и Ирана», в котором обе составляющие предстают как почти равновеликие и равнозначные величины, хотя ислам безусловно стоит для М. Мутаххари на первом месте.

Таким образом, ислам в концепции М. Мутаххари не вытесняет историческую и цивилизационную субъектность иранской нации, ее способность к масштабному созиданию и творчеству, а выступает в роли стержневого элемента этой субъектности. Фактически Иран обретает эту субъектность в исламе, точнее, в исламской цивилизации, которая в свете вышесказанного проявляет себя как ирано-исламская цивилизация. Эта идея в сочетании с переживаемым иранцами ощущением своей шиитской исключительности в окружении суннитского большинства давала пишу для формирования мессианского настроя, который заявил о себе во время Исламской революции и особенно в последовавшие за ней годы ирано-иракской войны.

Как было сказано, М. Мутаххари, апеллируя к национальному самосознанию и национальным чувствам иранцев, показал центральную роль исламской религии в формировании иранской идентичности. Ислам и национальность (учитывая коранический смысл слова «миллат») в истории Ирана оказались почти тождественны друг другу. Признание этого тождества на примере Ирана стало основанием для развития концепции исламского национализма, который был естественным продолжением того понимания нации, которого придерживался М. Мутаххари.

В статье «Западный национализм и понятие национальности в исламе»[403] М. Мутаххари анализирует понятия национальности (меллият) и национализма в уже более широком контексте и приходит к выводу, что категория нации имеет духовные основания, в большей степени относится к общности мусульман как таковой, а не к отдельным этническим группам и государственным образованиям мусульман.

В этой статье он обращается к проблеме распространения национализма в современном мире, разделения некогда единых в культурно-цивилизационном плане пространств на различные и зачастую противостоящие друг другу политические единицы.

Статья начинается с попытки автора понять истоки и внутреннюю природу западного национализма, выдвигаемых им критериев национальности. Он демонстрирует знакомство с историей националистических идей, начиная от Великой французской революции и Фихте вплоть до фашизма и нацизма XX века.

Европейское понимание нации как нации-государства опирается на фактор государственности и политического суверенитета, который является исходным условием или искомым идеалом любого националистического движения. Кроме того, существование нации, согласно самим националистическим идеологиям, опирается на ряд объективных условий существования национальной общности, создающей политическую единицу. Как правило, это территория, расово-антропологический тип, язык, традиции и культура, общее историческое наследие и т.д.[404]

Как уже было сказано, М. Мутаххари придерживался в корне иного понимания нации и отрицал фундаментальную роль этих факторов, которые он признавал в качестве внешних форм, носящих случайный характер. Он говорил: «необходимо провести исследование, чтобы выяснить более фундаментальные факторы, действующие на более глубоком уровне… которые устанавливают, определяют и отграничивают друг от друга различные национальные единицы… которые и являются определяющими для коллективного сознания или, по крайней мере, ближе к ним, чем все вышеперечисленные факторы. Всегда имеется более основополагающий и скрытый фактор, живой и действующий в сознании людей, который проявляется себя в жизненном потоке внешних форм»[405].

Все эти факторы, внешне отличающие одну нацию от другой, М. Мутаххари, следуя привычной для него логике антропоморфных аналогий, сравнивал с телом, в то время как, по его мнению, дух ускользал от внимания теоретиков и идеологов западного национализма.

Он придавал ключевой характер понятию «коллективного сознания», связывающего воедино членов нации, создающего у них общие устремления и идеалы.

Основным фактором, формирующим коллективное сознание, М. Мутаххари считал «общие трудности», которые являются результатом какого-либо угнетения или притеснения людей и через осознание которых люди обретают новую идентичность. «В определенной группе людей, когда ими завладевает чувство общей беды, а также общее устремление, возникает общее коллективное сознание, общее чувство национальности или национализм»[406].

«Именно в трудные времена, в условиях лишений, отрицания самого человеческого достоинства и бесчеловечного обращения, в условиях усилий и борьбы на пути освобождения от этих обстоятельств, человеку открывается его истинная природа… он открывает свою истинную самость и осознает значение истинных человеческих ценностей и благ…, в глубинах его бытия пробуждается жажда истины и справедливости»[407].

М. Мутаххари говорит об ограниченности фашизма, нацизма и сионизма как идеологий, направленных на подавление других наций. Национализм в этом крайнем своем проявлении представляет собой аналог человеческого эгоизма, победу телесного начала над духовным.

Таким образом, подлинно национальным может быть только то, что соответствует критериям «истины, справедливости и свободы», конечным проявлением которых является ислам. Нацией может считаться только общность людей, объединенных приверженностью этим сакральным ценностям.

В дальнейшем, в первые месяцы 1979 г., М. Мутаххари в своих выступлениях и интервью, посвященных

Исламской революции, будет говорить о феномене «возвращения к себе» и обретения нацией подлинной идентичности, что понималось им как акт мистического преобразования.

Он также говорил о заложенном в человеке «стремлении к справедливости, праведности и благочестию» как о том «двигателе жизни» или даже «жизненном порыве» (elan vital[408]), который «проникает в тело человека или группы людей и стимулирует коллективное движение, динамизм и эволюцию, которые приводят к творческому развитию его культуры и традиции»[409]. Эта одухотворяющая сила в концепции Мутаххари и является нациеобразующим началом, без которого человеческий коллектив подобен телу, лишенному духа. Национализм, согласно М. Мутаххари, – это противоестественное стремление к абсолютизации внешней «телесной» формы нации в ущерб ее духу.

Сформулировать свою концепцию нации М. Мутаххари помогло знакомство с работами французского мыслителя африканского происхождения Франца Фанона, в первую очередь с работой «Отверженные земли» (Les damnees de la terre: de la culture nationale), доступной на фарси в переводе А. Шариати. На самого А. Шариати, получившего образование в Париже, идеи Ф. Фанона оказали колоссальное влияние. М. Мутаххари, в свою очередь, обращал внимание лишь на проделанный Ф. Фаноном анализ социально-классовых аспектов национальных движений в странах третьего мира. Ряд идей Ф. Фанона позволил М. Мутаххари расширить свою концепцию национальности, придав ей социальное содержание и распространив на весь «третий мир».

М. Мутаххари говорил о том, что «политическая независимость, которая явилась мощнейшим толчком для пробуждения националистических чувств и стала общим идеалом для всех наций мира, в нынешней ситуации потеряла свое значение – по крайней мере для стран третьего мира – благодаря присутствию мирового империализма… Нынешний западный мир в том, что касается его культуры и экономики, превратился в монолитную силу, противостоящую «третьему миру»[410].

Таким образом, национализм в его этническом или региональном понимании представлялся М. Мутаххари не соответствующим ситуации, сложившейся в отношениях между странами третьего мира и Запада. Он считал идеологию западного национализма инструментом колониализма и империализма западных стран, направленным на разобщение народов Азии и Африки. Общность целей антиимпериалистических национально-освободительных движений, стремление к социальной справедливости и обретению идентичности должны, по его мнению, помочь им преодолеть это разобщение и создать принципиально новую форму общности, основанную на единстве идеалов.

Тем самым М. Мутаххари совершает плавный переход от нации как локально-территориальной группы к универсальной и экстерриториальной общности, объединенной единым сознанием и общими духовными идеалами (опираясь на коранический смысл термина «миллат»). С точки зрения М. Мутаххари, нация не представляет собой нечто статичное и неизменное, заданное совокупностью материальных факторов (география, раса, государство и т.д.). Подлинная нация соотносится с некоей духовной реальностью, определяющей психологию социума и формирующей, по выражению М. Мутаххари, его «коллективную душу»[411].

Нация в политическом или этническом смысле, согласно М. Мутаххари, не может быть подлинной нацией. Она лишь может служить материальной оболочкой, своеобразным «телом», которое способно поддерживать физическое существование, но лишено «духа», выраженного в религии, и практических идеалов, выраженных в идеологии, которые и являются подлинно нациеобразующими факторами и без которых нация не может обладать подлинной исторической субъектностью, то есть не может быть вписана в процесс «социальной эволюции человека». Нация без религии и идеологии не может реализовать себя в истории, осуществить переход от материального плана бытия к высшим духовным уровням, конечным проявлением которых является искомое совершенство.

Такое понимание нации, выработанное М. Мутаххари, нашло понимание в широких кругах иранцев, которые мыслили в рамках националистической парадигмы. Развитие Ирана как политической нации в условиях XX в. было неизбежным процессом, поэтому исламские деятели не могли игнорировать ее существование и должны были осмыслить этот феномен, чтобы дать адекватный ответ тем социальным и историческим мифам, которые шахский режим эксплуатировал для формирования иранской нации на секулярной основе.

М. Мутаххари удалось сформулировать концепцию нации, основанную на «тоухидной идеологии» и соответствующую его социально-философской доктрине. В рамках этой концепции он попытался соединить идеи иранского национализма и исламского единства, которые на первый взгляд могли бы показаться абсолютно несовместимыми. М. Мутаххари признал существование иранской нации и даже обосновал ее исключительность, однако наделил понятие нации таким содержанием, которое не ограничивалось национальными рамками, а выходило на уровень общеисламского единства и даже солидарности антиимпериалистических сил всего мира. Национальное становилось формой выражения идеалов исламского движения. Шиитское духовенство в лице М. Мутаххари и некоторых других деятелей сумело нейтрализовать эффект националистической и антирелигиозной пропаганды шаха, перехватив инициативу в вопросе формирования параметров национальной идентичности иранцев. Поэтому в Исламской революции 1978-1979 гг. адресатом всех политических посланий борющегося духовенства была «иранская нация», а не некая абстрактная мусульманская общность, лишенная национальных признаков и национального самосознания.