Ефим Яковлевич (Иосиф Иоакимович) Осмоловский родился 9 сентября 1820 г. в католической шляхетской семье в Суражском уезде Витебской губернии. В сентябре 1840 г. он поступил на восточный разряд Казанского университета[667]. Подготовка востоковеда включала не только изучение языков, основ религии и быта азиатских обществ, но и знание их региональных особенностей. Студенты должны были вырабатывать профессиональную тактику «сближения» с местным населением («вести себя сколь возможно скромнее, осмотрительнее и вежливее»), изучать и копировать исторические и культурные реликвии[668]. Чтобы представить себе уровень профессиональной подготовки выпускника восточного факультета, мы должны отметить, что с 1840 г. от студентов, окончивших курс, требовалось предоставлять сочинения, включавшие извлечения из печатных и рукописных произведений на «восточных языках». При этом содержание материала должно было рассматриваться в историческом, географическом, литературном и историко-филологическом контекстах [669].

После окончания университета в мае 1844 г. Е.Я. Осмоловский был направлен на службу в качестве переводчика при Азиатском департаменте МИД в Санкт-Петербурге[670]. Столичные библиотеки и архивы предоставляли прекрасные возможности для научных изысканий. В 1846 г. в газете «Северная пчела» Осмоловский опубликовал статью «Исследование о месте Сарая, столицы Кипчака или Золотой Орды»[671]. Пытаясь вычислить местоположение города Сарая, автор привлек источники на арабском и персидском языках, использовал современные исследования на немецком и французском, опирался на данные русских летописей, изучал мнения российских историков.

В марте 1848 г. Е.Я. Осмоловский был командирован МИД в ОПК для временных занятий «по драгоманской части»: в Оренбурге ему пришлось не только заниматься переводами при ОПК, но и исполнять обязанности чиновника особых поручений, что позволяло совершать частые поездки по регионам, населенным казахами[672]. В 1848–1849 гг. служебные обязанности не отнимали у Осмоловского слишком много времени, и он находил возможности для организации научного досуга в Оренбурге[673]. Он освоил казахский и чагатайский языки в дополнение к изучавшимся им ранее турецкому, арабскому, персидскому, татарскому и китайскому языкам[674]. Позже начальник ОПК В.В. Григорьев высоко оценивал способности своего подчиненного, проявленные при исполнении некоторых поручений администрации в Казахской степи, отмечая, что Осмоловский знал «основательно язык киргизов»[675]. В эти годы на Е.Я. Осмоловского была возложена обязанность подготовить сборник правительственных постановлений и законов по Зауральской орде с момента присоединения к Российской империи и по настоящее время, который он успел довести только до 1775 г.[676] Помимо ученых и бюрократических занятий, ему приходилось принимать участие и в практическом политическом урегулировании. Так, завершая свою исследовательскую поездку по казахским аулам вблизи Сырдарьинской линии, он 12 августа 1852 г. присоединился к генерал-лейтенанту И.Ф. Бларамбергу, отправленному в глубь Казахской степи для рекогносцировки местности[677]. Фактически это был военно-разведывательный поход, во время которого генерал Бларамберг с ходу попытался овладеть кокандской крепостью Ак-Мечеть. Штурм не удался, и для ведения переговоров понадобились услуги Е.Я. Осмоловского[678]. Отмечая его заслуги в этом деле, оренбургский и самарский генерал-губернатор В.А. Перовский в рапорте на имя военного министра писал, что без помощи «этого отличного чиновника» И.Ф. Бларамберг испытал бы большие трудности при взаимодействии с кокандцами и казахами[679].

В 1849 г. ОПК возложила на Е.Я. Осмоловского новую обязанность. Он должен был дополнить, исправить и в целом привести в надлежащий вид материалы по казахскому обычному праву. Эта работа заняла у него несколько лет. В 1849–1851 гг. Осмоловский совершил несколько поездок в Казахскую степь: побывал в Восточной, Средней и Западной частях Зауральской орды, а также посетил Букеевскую орду. Итогом проделанной работы стал «Сборник киргизских обычаев, имеющих в орде силу закона». ОПК при первом знакомстве с текстом дала ему положительную оценку, признав собранные сведения достаточно полными и удовлетворительными. Примечательно, что одновременно со сбором и изучением казахского обычного права Е.Я. Осмоловский выполнял ряд дополнительных поручений оренбургской администрации: составлял списки влиятельных и почетных казахов Восточной части Зауральской орды, участвовал в судебных разбирательствах[680]. Такая разносторонняя деятельность, с одной стороны, позволяла ему окунуться в изучение норм и практик казахской повседневности с их последующей интерпретацией на основе сравнительного анализа, выявления контекстуальных различий, идентификации понятийного аппарата и, в конечном итоге, перевода на русский язык. С другой стороны, непосредственная вовлеченность востоковеда в реализацию правительственных политических задач в некоторой степени компрометировала объективность академической работы.

Прежде чем отправиться выполнять свое задание, Е.Я. Осмоловский, так же как и его предшественник Л. д’Андре, получил от ОПК инструкции. Ему предписывалось тщательно изучить сборник казахского обычного права, составленный султаном-правителем Восточной части Зауральской орды А. Джантюриным в 1848 г.[681], сравнить его со сборником д’Андре, определить, в чем их сходство и недостатки, после чего дополнить собранные материалы новыми сведениями, привести их в систему и убрать лишнее. В задачи экспедиции входило также и выяснение «отношения адата к Корану и Сунне»[682].

В отличие от Л. д’Андре, который провел в Казахской степи два с половиной месяца (с 13 июля по 21 сентября 1846 г.) и уже 3 ноября 1846 г. представил в ОПК свой свод обычного права[683], Е.Я. Осмоловский потратил на эту работу несколько лет. В 1849–1850 гг. он совершил поездки к казахам Зауральской и Букеевской орды, затем работал над сверкой и систематизацией материалов[684]. В 1852 г. Осмоловскому представилась возможность отправиться в глубь Казахской степи к границам среднеазиатских ханств. Его не оставляла мысль дополнить новыми данными материалы, собранные в 1849–1850 гг.¹, но участие в походе на Ак-Мечеть в 1853 г. и последующее служебное назначение далеко за пределами Оренбурга помешали реализации этих планов. Подготовка к публикации сборника легла на плечи других оренбургских чиновников. Первоначально в основу сборника должны были лечь материалы, собранные в ходе первый поездки в Восточную часть Зауральской орды (с 9 июля по 22 декабря 1849 г.). Однако Осмоловский отказался от этой мысли, решив сопоставить разные региональные варианты адата. Ровно через год, в период с июля по ноябрь 1850 г., состоялась его вторая командировка – в Среднюю и Западную части Зауральской орды, а также в Букеевскую орду[685] ^[686]. Обращая внимание на региональные особенности казахского обычного права, чиновник-востоковед обнаруживал проблематичность искусственных обобщений казахских правовых норм и контекстуальную природу адата. Он подчеркивал, что казахское обычное право прошло сложный период трансформации под воздействием внутренних и внешних факторов, которые изменили самобытность народа, в том числе – его правовые представления[687]. С точки зрения организации исследования, Е.Я. Осмоловский пытался избежать ошибок предшественников и длительность своей работы связывал, в том числе, с необходимостью привлечения новых информаторов, «…чтобы не подвергнуться в описании обычаев односторонности»[688]. Одновременно его беспокоила проблема возможных искажений в ходе кодификации и систематизации норм казахского права европейски образованным колониальным чиновником, поэтому он считал необходимым предварительное тестирование готовившихся материалов на их «целевой аудитории». Так, завершив исследование в Восточной части Зауральской орды, по пути в Оренбург Осмоловский сделал вынужденную остановку. Узнав о собрании биев и почетных казахов в Михайловском укреплении, он посчитал нужным прочитать свой сборник публично и спросить, «…не находят ли они какого-либо недостатка в нем, или чего-нибудь противного киргизскому быту»[689]. Задолго до разработки научных методов антропологического исследования Осмоловский использовал предоставлявшиеся ему по службе возможности для сбора необходимой информации путем личного участия в изучаемых им практиках. После наблюдения за тем, как бий Балгоджа Джангурчин умело заключил салават (мировая сделка) между казахами Оренбургского и Сибирского ведомств, Осмоловский уже не сомневался в ценности предоставленных им сведений, отмечая, вместе с этим, что Джангурчин – один «из первейших и умнейших биев во всей Восточной части орды»[690].

Вернувшись в Оренбург в ноябре 1850 г., востоковед сразу же приступил к подготовке сборника, редакция которого сохранилась под названием «Киргизские обычаи, имеющие в Орде силу закона»[691]. Закончена эта работа была 21 декабря 1851 г.

В содержательном отношении текст был разделен составителем на две части – основную и приложение. Структура первого раздела сборника не отличается значительной оригинальностью и имеет аналогии с другими записями обычного права, подготовленными не только в Казахской степи, но и на Северном Кавказе[692]. В первой главе дается характеристика социальных групп, населявших Казахскую степь, – с этой информации начинались многие сборники обычного права [693]. Вторая и третья главы дают представление о нормах семейного и имущественного права, фиксируя различия между отдельными частями Зауральской и Букеевской орды. Комментарии, составленные к сборнику, свидетельствуют о попытке востоковеда избежать искусственной однозначности при фиксации норм местного права, отображая разные случаи правовой практики – использование и адата, и шариата. Главы пятая, шестая и седьмая содержат сведения о судопроизводстве, преступлениях и наказаниях у казахов[694]. При этом, в отличие от ранних сборников, составитель, по всей видимости, не пытается создать судебник для практического применения, который включал бы правовые нормы, отредактированные в соответствии с российскими представлениями о «цивилизованности» и необходимости гуманизации обычного права (задача, поставленная еще М.М. Сперанским). Существенное смешение материала – включающего ссылки и на наказания по шариату, и на уже вышедшие из обращения нормы права – позволяет рассматривать сборник Осмоловского скорее в качестве этнографического пособия, ориентированного на максимальное устранение пробелов в области местного права[695].

Вторая часть работы Е.Я. Осмоловского является самой оригинальной. Озаглавленная «Особые замечания на сборник киргизских обычаев», она включила попытки составителя определить сотношение адата и шариата. Снабжая этот раздел различными комментариями из мусульманской правовой литературы, составитель явно не сомневался в том, что местная правовая культура включает широкое употребление норм как адата, так и шариата[696].

Какова была судьба проделанной Осмоловским работы? Сначала материалы поступили на рассмотрение в ОПК, которая признала сборник «полным и удовлетворительным»[697]. В это время председателем ОПК был М.В. Ладыженский, о котором отзывались как о гуманном начальнике «не по тогдашнему времени». Выдающийся топограф, в прошлом преподаватель военной истории и стратегии в военной академии, он пригласил в комиссию многих прогрессивно думающих образованных людей, например, друга Т. Шевченко А. Венгржиковского[698]. Однако ни на следующий год, ни после сборник Осмоловского опубликован не был. В апреле 1853 г. В.А. Перовский, игравший активную роль в судьбе этого сборника, отмечал, что «дело это остается в [Оренбургской пограничной] комиссии без движения»[699]. Этому способствовал ряд обстоятельств. Во-первых, сам Е.Я. Осмоловский в 1852 г. поставил перед собой цель ознакомиться с обычаями казахов, кочевавших вблизи границ среднеазиатских ханств. Поэтому он решил в 1853 г. произвести еще одну сверку материалов. Во-вторых, вмешались соображения бюрократического характера. Начальник ОПК М.В. Ладыженский всецело поддерживал идею кодификации адата и даже предлагал составить для казахов на основе сборника Е.Я. Осмоловского особый отдел судебных законов Российской империи. Такое повышение статуса текста в имперской иерархии только осложнило его перспективы. В этот период разрабатывался новый проект Положения об управлении оренбургскими казахами, поэтому возник вопрос: следует ли готовить издание норм казахского обычного права в соответствии с прежним Положением 1844 г. или ждать утверждения нового Положения? Министерство иностранных дел, руководствуясь идеями вице-директора Азиатского департамента Н.И. Любимова, в 1851 г. рекомендовало ускорить публикацию сборника, считая, что «систематическое расположение» статей «не составляет важного вопроса, а главное, чтобы не было в них каких-либо упущений и неточностей»[700]. Генерал-губернатор края В.А. Перовский отчасти разделял эту точку зрения и предлагал издать сборник, не дожидаясь утверждения проекта нового Положения об управлении оренбургскими казахами. По его мнению, «соединение сверх того свода обычаев с самим положением отдалило бы утверждение последнего на неопределенное время»[701].

Осенью 1853 г. сборник вернули из канцелярии оренбургского и самарского генерал-губернатора в ОПК с просьбой ускорить его рассмотрение. Почти сразу же, 13 сентября, ОПК приняла решение создать особую комиссию из числа двух оренбургских чиновников, трех представителей Зауральской орды и одного казачьего офицера. Присутствие самих казахов считалось необходимым для объяснения при составлении свода законов различных «недоразумений и неточностей», а также дополнения пропущенных вопросов[702]. Комиссии предстояло еще раз внимательно изучить собранные материалы и после внесения необходимых уточнений и исправлений подготовить окончательный вариант сборника.

Следует заметить, что Е.Я. Осмоловский уже не принимал участия в этой работе, так как после похода на Ак-Мечеть был оставлен для прохождения дальнейшей службы на Сыр-дарьинской военно-укрепленной линии[703]. Его место эксперта в комиссии занял известный востоковед В.В. Вельяминов-Зернов, который был командирован в ОПК в 1851 г. Как знаток восточных языков (в частности, казахского и арабского) и текстолог, он должен был проверить качество перевода на русский язык двух сборников по мусульманскому праву, хранившихся в ОПК[704], а также внимательно изучить содержание материалов, представленных Е.Я. Осмоловским[705]. Имеющиеся в нашем распоряжении документы не позволяют судить о занятой Вельяминовым-Зерновым позиции. Во всяком случае, комиссия так и не пришла к определенному решению, поэтому результаты ее работы были признаны неудовлетворительными[706]. Сам же В.В. Вельяминов-Зернов в 1856 г. покинул Оренбург[707]. Судьбу сборника фактически решило назначение в 1854 г. новым главой ОПК другого известного востоковеда В.В. Григорьева (1816–1881), который в своей деятельности руководствовался своеобразной идеологической доктриной, близкой славянофильству. Он не был противником кодификации казахского обычного права – более того, считал, что необходимо вернуть казахам судопроизводство в полном объеме, и именно на основании адата. Приступив к обязанностям председателя ОПК, Григорьев констатировал, что это учреждение не справляется с потоком дел и не имеет достаточных ресурсов для проведения следствия в Казахской степи. Поэтому он поддержал мнение нового оренбургского и самарского генерал-губернатора А.А. Катенина относительно предоставления следствия и разбора всех тяжб казахов, включая и уголовные, биям[708]. Выступая за усиление роли суда биев, В.В. Григорьев пытался обосновать идею несостоятельности преждевременного вмешательства российской администрации в казахское обычное право[709]. В частности, он выступал против основанного на имперских законах введения института опеки в Степи, полагая, что это «учреждение противоречит основным понятиям Киргизов о родовой собственности». Исподволь развивая «гражданственность» среди кочевого населения, необходимо было подготовить почву для принятия казахами имперских правовых и культурных норм как ставших уже «естественными» для них:

С развитием гражданственности между киргизами под попечительным русским управлением заменять и дополнять мало-помалу грубые их обычаи постановлениями русского законодательства[710].

…когда бы Киргизы, наслышавшись об опеке от русскихсами пожелали введения этого учреждения, то тогда, разумеется, Областное правление не в праве отказать от вмешательства в устройство этого дела[711].

Сочетая идею цивилизационной миссии Российской империи и веру в «естественную предрасположенность» каждого народа к определенным культурно-правовым формам, Григорьев воспринимал дуальную основу казахского обычного права (адат и шариат) крайне политизированно. Рассчитывая на то, что хорошим примером и заботливым обращением с «добрыми дикарями» имперские власти помогут казахам перейти на более высокую эволюционную ступень, он надеялся, что в ходе этой социальной эволюции казахи «естественно» усвоят российскую культуру – язык, религию и право, оставив в прошлом как архаическое наследие не только адаты, но и свое культурное своеобразие[712]. С этой точки зрения ислам воспринимался как главное препятствие, нарушающее связь казахов со своими «подлинными» обычаями и мешающее цивилизаторской миссии России. Поэтому Григорьев готов был всячески оберегать кочевников от мулл и «всех среднеазиатцев», которые, по его словам, «портят и сбивают с толку наших киргизов», усвоивших только поверхностно основы ислама[713]. Эти взгляды предопределили судьбу сборника Е.Я. Осмоловского, отражавшего высокую степень синкретизма адата и шариата в казахском обычном праве.

В 1857 г. В.В. Григорьеву было поручено довести до конца работу специальной комиссии, изучавшей материалы Е.Я. Осмоловского. Рассмотрев содержание сборника, Григорьев не только выступил против его публикации, но и раскритиковал работу людей, приложивших усилия к проверке материалов. Считая, что сборник противоречил текущим правительственным задачам [714], так как отражал не «исконно-киргизские обычаи», а положения «магометанского шариата»[715], Григорьев настаивал на фундаментальности разграничения адата и шариата[716]. Он еще раз напоминал правительству, что публикация сборника может явиться шагом «к утверждению магометанства в степи» [717] и препятствовать «улучшению со временем общественного и нравственного быта киргизов»[718]. Все же Григорьев не оставлял надежды подогнать материалы сборника под «правильную» концептуальную схему и ставил в известность оренбургского и самарского генерал-губернатора А.А. Катенина о своем желании лично заняться этим вопросом. Однако за успех дела он не был готов ручаться, отмечая, что «очищение (курсив наш. – П.Ш., P.S.) составленного комиссией труда от магометанского элемента, которым он пропитан, требует и значительного времени, и нескольких поездок в степь»[719]. Времени для нового масштабного проекта у него так и не нашлось. Из письма нового оренбургского и самарского генерал-губернатора А.П. Безака следует, что В.В. Григорьев в 1861 г. все еще не приступил к работе над сборником[720]. Как известно, уже на следующий год он оставил Оренбург для продолжения академической карьеры в Санкт-Петербурге[721]. Не сумев отредактировать сборник

Осмоловского в желательном идеологическом ключе, Григорьев не пожелал выпустить его из-под своего контроля. Вероятно, опасаясь, что в его отсутствие новая администрация в Оренбурге может реанимировать идею публикации сборника, В.В. Григорьев захватил его в Санкт-Петербург вместе с другими бумагами и хранил вдали от посторонних глаз. Этот беспрецедентный для государственного служащего шаг – изъятие из делопроизводства официального документа (подготовленного по поручению ОПК сборника права, обсуждавшегося разными административными инстанциями) и сокрытие его – объясняется особым значением, которое Григорьев придавал этому документу, считая, что он может причинить «в неумелых руках» вред России. Титульный лист, предваряющий рукопись обнаруженного нами сборника, содержит приписку:

Василий Васильевич всячески оберегал эту рукопись и придавал ей видное значение, но в то же время, заботясь о благе России, держал ее под спудом в виду неоднократности уже случаев, когда наши чиновники-администраторы, не поняв дела, вводили разные антипатриотические меры[722]. Серьезность отношения Григорьева к сборнику Осмоловского объясняет, почему не были обнаружены какие-либо копии или черновые записи сборника в архивах оренбургской администрации. Вероятно, они были уничтожены или вывезены самим В.В. Григорьевым. Такой шаг сделал богатое наследие Е.Я. Осмоловского недоступным не только для его современников, но и для потомков-коллег. Например, А.И. Макшеев в конце XIX в. в своих воспоминаниях об Е.Я. Осмоловском сообщал, что «этот замечательный труд остается до сих пор погребенным в архивах»[723]. Известный исследователь казахского обычного права Н.И. Гродеков в 1889 г. в предисловии к своей известной книге с сожалением писал, что «труд его (Е.Я. Осмоловского. – П.Ш., P.S.) не был издан и таким образом погиб для дела»[724]. Справедливости ради надо признать, что идеологические соображения В.В. Григорьева были не единственным фактором, определившим судьбу сборника Осмоловского. Осознание к 1840-м гг. принципиального различия между адатом и шариатом (пусть и существующее главным образом лишь в теории) было использовано разными группами внутри имперской администрации и разными социальными элементами в степи в ходе многочисленных конфликтов интересов. Этим конфликтам придавался вид принципиальных разногласий, и «правильность» решения вопроса о соотношении адата и шариата зачастую решалась тем, какая сторона конфликта брала верх в аппаратной или политической интриге.

Так, именно в 1840-50-х гг. возникли серьезные противоречия между имперской администрацией в Санкт-Петербурге и в Оренбурге. Министерство иностранных дел пыталось ускорить кодификацию казахского обычного права как основу для новых проектов по реформированию административной и судебной системы (с этой целью в Оренбург в 1846 и 1848 гг. и были направлены чиновники Азиатского департамента МИД Л. д’Андре и Е.Я. Осмоловский). Однако местные чиновники опасались, что кодификация обычного права казахов сделает их заложниками «Положения об управлении оренбургскими киргизами» 1844 г., параграф 60 которого, между прочим, гласил, что

киргизы, если пожелают, могут между собой разбираться словесным мировым судом при Пограничной комиссии; в противном случае комиссия разбирает оные, применяясь к киргизским обычаям и с возможным упрощением законодательства…[725]

На деле ОПК не имела контроля над бийскими судами и ресурсов для выполнения возложенных на нее судебных функций. Оренбургские чиновники крайне критически относились к Положению 1844 г. Единственной возможностью проигнорировать требование процитированного параграфа было сослаться на отсутствие судебника и вообще знания казахского обычного права; публикация сборника Осмоловского лишила бы сотрудников ОПК этого аргумента. Поэтому он и передавался из одной инстанции в другую, каждая из которых не решалась взять на себя ответственность для вынесения окончательного решения. По ходу дела ссылки на шариат и его негативное влияние стали удобным «научным» аргументом, с помощью которого оправдывались откровенно политические меры: исключение казахов из ведомства ОМДС, запрет башкирским муллам проживать в Степи и др.

Представители казахской элиты, со своей стороны, также использовали противопоставление адата и шариата для лоббирования своих целей на понятном имперской администрации языке. В середине 1850-х гг. чингизид Чокан Валиханов, в то время адъютант западносибирского генерал-губернатора Г.Х. Гасфорта, доказывал необходимость изъятия казахов из-под юрисдикции ОМДС, потому что «мусульманские законы никогда не были приняты киргизами и были введены в степь путем правительственной инициативы»[726]. Это требование подразумевало повышение авторитета представителей родовой знати, пошатнувшегося после присоединения к Российской империи, – по крайней мере, за счет консолидации судебных функций. С точки зрения имперской администрации это мнение представляло позицию «казахского народа», и его поддержали, когда сочли возможным отказаться от дисциплинирующей функции ислама.

Наконец, в середине 1850-х гг. произошли системные изменения в политических расчетах, обусловившие дальнейший отказ от планов кодификации и дополнений судебных уставов империи. В значительной степени это было обусловлено реакцией властей на протестные движения под лозунгами ислама: имама Шамиля на Кавказе, Кенесары Касымова в 1830-1840-е гг., Есета Котибарова и Жанхожи Нурмухамедова в 1840-1850-е гг.[727] Январское восстание 1863 г. в Западном крае усилило в правительстве боязнь сепаратизма, а вместе с тем и опасения, что придание местному праву официального статуса в законодательстве повлечет за собой раскол империи[728].

Таким образом, при всем его научном новаторстве сборник Е.Я. Осмоловского оказался в противоречии с главными политическими тенденциями момента, а также с догмой юриспруденции об автономности адата и шариата. Сегодня же его попытка осмыслить казахское обычное право на языке модерного рационального знания, открывающая новое будущее старому обычаю, представляет особый интерес.

Во-первых, Е.Я. Осмоловский обратил внимание на то, что казахское обычное право невозможно описать в обобщающих терминах «традиции», как «присущее всем казахам» и т. п. Отказавшись от идеи взять материалы своей первой поездки в Восточную часть Зауральской орды за основу для составления сборника, он сознательно «…удержался от сделания общего згляда на киргизские обычаи и от определения отношения их к Алкорану и вообще шариату»[729]. В результате появился расширенный вариант текста, включивший замечания, сделанные на материалах Западной и Средней частей Зауральской и Внутренней орды, а также специальный раздел по отношению шариата к адату.

Во-вторых, Осмоловский непредвзятым взглядом изучил порядок суда у казахов. Вслед за Л. д’Андре он не только пришел к выводу о сосуществовании у казахов комплексных судебных практик (разбор исков мусульманскими духовными лицами, суд биев, обращение в российские присутственные места), но и предложил расширенное толкование функций и источников права биев. Указание на то, что бий наряду с «народными обычаями» руководствуется правилами шариата, контрастировало с господствующим (и вполне новаторским) представлением о существовании некоей традиционной модели судопроизводства, игнорировавшей шариат. В этом отношении было важно личное знакомство с влиятельными биями, некоторые из которых были также и муллами. Среди информаторов Е.Я. Осмоловского особенно выделялся Илеман Тюлегенев (Еламан Тулеген урлы), который был известен и как бий Восточной части Зауральской Орды, и как Κ,αρα мулла («черный мулла»)[730]. (Л. д’Андре должен был опираться на аналогичные источники: в списках его осведомителей значатся имена Илемана Тюлегенева, бия Хаджи Самай Хан Ходина из Средней части Зауральской Орды, муллы Бикбулата Айкшиева из рода табын)[731].

Не остановившись на констатации гибридного характера казахского обычного права, Е.Я. Осмоловский предложил свою версию эволюции адата во взаимодействии с шариатом (представления о последнем он составил, имея на руках работы по фикху[732], в особенности – тексты ханафитской правовой школы)[733].

Осмоловский объяснял высокий уровень общей образованности и особенно мусульманской грамотности населения Восточной части Зауральской орды периодическими контактами казахов со среднеазиатскими жителями, а также влиянием русских[734]. В результате этих контактов отдельные нормы адата постепенно видоизменялись и взаимодействовали с шариатом. Анализируя раздел сборника «Об опеке», Осмоловский отмечал, что, хотя у казахов и нет понятий вали (араб, «искренний друг», «опекун») или назира (араб, «наблюдатель», «надсмотрщик»), существует аналогия такой роли. Функции надзора за имуществом малолетних доверяются старшему ближайшему родственнику. Отказ же казахов следовать норме шариата – принимать под надзор имущество малолетних при свидетелях – объяснялся Осмоловским не правовой неграмотностью, а опорой на другое, более важное положение шариата. Казахи могли отказаться от свидетелей, так как «в Алькоране говорится, что Бог не простит никогда тому, который воспользуется хоть самой ничтожной вещью из достояния малолетних»[735].

В то же время и Осмоловский не удержался от некоторых характерных упрощающих обобщений и недостаточно критических описаний. Он прибегал к типичному имперскому (ориенталистскому) противопоставлению «невежества» и «образованности» в тех случаях, когда ему не хватало знания предмета для анализа. Так, он заявлял, что срок для вступления в новый брак разведенных женщин и вдов казахи «по своему невежеству и неимению образованных мулл» определили сами[736]. Незавершенность исследования проявляется и в том, что такой важный сюжет, как применение к казахским муллам телесного наказания в Восточной части Зауральской орды и отказ от этой практики в Средней и Западной частях, был оставлен им без какого-либо удовлетворительного объяснения[737].

К чести Е.Я. Осмоловского надо признать, что он сопротивлялся давлению политической конъюнктуры – будь то планы Санкт-Петербурга усилить контроль над Казахской степью или стремление оренбургских чиновников перенести всю ответственность за отправление правосудия на суды биев. Тема ограничения деятельности татарских и башкирских мулл в Казахской степи или изъятия казахов из ведомства ОМДС ни прямым, ни косвенным образом не прослеживается в сборнике Е.Я. Осмоловского.

Современный исследователь взаимодействия Российской империи с правовыми системами вошедших в ее состав территорий неизбежно обращает внимание на параллелизм ситуации на Северном Кавказе и в Казахской степи. Почти одновременно колониальная администрация в обоих регионах начинает проводить политику разграничения и даже противопоставления адата и шариата как источников местного обычного права. Этот параллелизм лишь подчеркивает несхожесть обстоятельств в обоих случаях: если в случае Северного Кавказа политика противопоставления адата шариату обусловливалась стремлением ослабить протестный потенциал местного населения, политически мобилизованного при помощи шариата, особенно в годы движения имама Шамиля (1834–1859 гг.)[738], то в Казахской степи четкое разграничение между адатом и шариатом со стороны большинства имперских чиновников и отдельных казахских социальных групп имело, как мы видели, искусственный характер. История формирования и проведения политики нормализации правового обычая на периферии империи путем кодификации адата и маргинализации шариата в очередной раз демонстрирует иллюзорность представлений о существовании некоего единого сценария конфессиональной политики Российской империи по отношению к исламу. Как можно убедиться на примере попыток кодифицировать обычное право в Казахской степи, скорее можно говорить о том, что появление неких новых политических принципов в Санкт-Петербурге зачастую приводило к их столкновению с практическими соображениями местной колониальной администрации, а затем к «творческому переиначиванию их» разными группами интересов из числа местного населения.