Главным событием имперского сценария власти XIX в., предполагавшим присутствие представителей народов, подвластных российскому монарху, становятся коронации. Впервые присутствие делегатов от азиатских инородцев, в том числе и от казахов, фиксируется на коронации Николая I в 1826 г., что было связано с утратой этой церемонией исключительно элитарного характера. По мысли Ричарда Уортмана, именно в это время начала внедряться европейская модель государства как нации, господствующей над подвластными народами[556], достигшая своего апогея к концу царствования Романовых. Наряду с представителями от черкесов, кабардинцев, грузин, армян, калмыков и других народов казахская знать, одетая в свои национальные одежды, должна была ожидать появления коронованного государя в массе остальных подданных на площади перед Успенским собором. По замыслу организаторов, национальные делегации представляли как свой народ, так и всю империю, «слившуюся в единую политическую сущность России» [557]. Хорошо известно о поездке на коронацию Николая I хана Букеевской орды Джангира. Он был осыпан милостями нового монарха, вернулся в степь с богатыми подарками (в том числе с саблей, украшенной драгоценными камнями) и получил 10 тыс. руб. на устройство дома, в котором мог бы жить со своей женой Фатимой, дочерью оренбургского муфтия, воспитанной в европейском духе[558].

Коронационные торжества должны были продемонстрировать всему миру могущество и многообразие империи, а азиатские подданные становились лишь частью такой презентации, в которой Россия стремилась утвердить свой статус великой империи в ряду других европейских колониальных держав. В то же время коронация все еще оставляла надежду казахским султанам на возможность восстановления ханской власти, расширения и закрепления своих привилегий. Судя по всему, султаны полагали, что им удастся добиться большего в Петербурге, нежели в Омске или Оренбурге. Российские власти, обеспокоенные слухами о том, что китайцы намереваются восстановить ханскую власть в степи, также сохраняли заинтересованность в лояльности казахов и сотрудничестве с их элитой[559]. Так, ходатайствуя в 1827 г. о разрешении отправить в Петербург казахскую депутацию, омский областной начальник С.Б. Броневский сообщал генерал-губернатору, что цель ее состоит в получении лично от императора высочайшей грамоты, которая гарантировала бы права казахского народа. Это, по мнению местного начальства, может успокоить казахов, встревоженных административными преобразованиями в Степи. Вместе с тем русским чиновникам Кокчетавского приказа было поручено секретным образом выяснить, не имеется ли у депутатов других целей? Только по прибытии казахов в 1830 г. в Петербург вполне прояснились их намерения. Помимо традиционных прошений о чинах, наградах и тарханах, у них имелись и особые требования:

1. возведения Старших Султанов Правителей в Ханское достоинство, 2. оставления в противном случае звания Старших Султанов наследственным в роде, ныне облеченных оным Султанов: Турсуна Чингисова и Аблая Аббасова, и 3. присвоения княжеского достоинства всем Султанам, происходящим от родов Вали Хана и Букей Хана. [560]

Другие просьбы касались отмены некоторых положений «Устава о сибирских киргизах». Один из влиятельных казахских представителей, Аблай Аббасов, настаивал:

«Чтобы владение землею, водою и лесом осталось навсегда за ними (киргизами), чтобы в Кокчетавском округе; ему подвластном, укреплений, деревянных домов не строить, пашен не пахать, мечетей и школ не заводить, Ахунов и Указных мулл не определять, ибо у кочующих киргизов муллы есть; ежели в каждом селении и будут муллы; то приказать им находится при старших и волостных Султанах, при Биях и Старшинах в должности писарей; и позволить детей своих не отдавать учиться в школы. Сверх сего с Султанских детей ни солдат; ни повинностей (ясака) не взимать, тяжбы обоюдные позволить решать между собою по древним обычаям Султанами и Биями, а не по Российскому обыкновению на бумаге и следствиями…»[561]

Азиатский комитет, в котором рассматривались просьбы депутатов, отклонил их, но «признал полезным все лица, Депутации составляющие, наградить приличным образом, дабы отпустить их довольными как благосклонным приемом, так и знаками Монаршего к ним благоволения». Старшие султаны Аблай Аббасов и Турсун Чингисов были награждены золотыми медалями, на которых был изображен портрет императора, с алмазами на голубой ленте для ношения на шее. Кроме того, им было выдано по 300 руб. серебром, Аблаю Абассову подарен перстень с бриллиантами, а Турсуну Чингисову – кинжал. Не остались без наград и другие члены депутации. В числе наград и подарков числились: золотые медали на александрийской и анненской лентах, денежные вознаграждения и богатая казахская одежда от Кабинета Его Императорского Величества. По возвращении домой многие из них получили офицерские чины. Однако казахские депутаты, очевидно, остались недовольны таким результатом и стали настаивать на вторичном приеме у императора, заявляя, что им якобы было обещано восстановление ханской власти в Степи. Однако в новом приеме им было отказано, а МИД поспешил сообщить западносибирскому генерал-губернатору И. А. Вельяминову все обстоятельства дела,

«дабы Вы еще более убедились, сколь во всех действиях киргизов сих заметно какое-то Азиатское коварство. Отправившись с тем, чтобы объявить всеподданнейшую преданность Высочайшему Престолу, они без ведома местного Главного Начальства и скрыв от онаго все намерения свои взошли с разными просьбами, большая часть коих противна и Уставу о киргизах и всем видам нашего Правительства»[562].

Кроме того, Вельяминову стало известно, что Аблай Аббасов (сказавшись больным, он демонстративно не заехал в Омск и отправился прямо в Кокчетав) негодовал, так как ему не дали чин подполковника, и намекал на то, что это будет неблагожелательно воспринято казахским населением.

Напряженной оставалась ситуация в южных районах, где процесс имперской интеграции казахов находился в самой начальной стадии, а внешний фактор мог представлять ощутимую угрозу. Здесь российские власти проявляли особую осторожность и были более внимательны к требованиям казахской аристократии. Закрепление подданства все еще оставалось для них важной задачей. Так, к примеру, организаторам отправки казахской депутации предписывалось обязательно привезти в Петербург вышедшего из хивинских владений султана Буре Тявкина. Противостояние с Хивой заставляло Россию внимательно относиться к прохивинским симпатиям казахской элиты. Показательна в этом контексте история не признанного российским престолом Каипгали-хана, мечтавшего о ханском титуле. В составе свиты хана Джангира он ездил в 1826 г. на коронацию Николая I, где получил золотую медаль на анненской ленте, но уже в следующем году взбунтовался, был арестован и заключен в оренбургскую тюрьму. После нескольких лет противостояния российским властям он бежал в Хиву, где получил фирман «хана западных казахов», а в 1837–1838 гг. поддержал оппозиционное России движение Исатая Тайманова и Махамбета Утемисова.

Снова бежал в Хиву, но на этот раз в середине 1850-х гг. уже хивинскими властями был лишен ханского звания[563].

Со временем посещения степной аристократией имперской столицы начинают связываться с куда менее амбициозными задачами. Султан Найманской волости Старшего жуза Сарт Ючин в конце 1826 г. обратился с просьбой о поездке в Петербург, чтобы лично засвидетельствовать свое верноподданство императору[564]. Видимо, поездку он рассматривал как аргумент в споре со своим конкурентом на должность старшего султана Худамейдином[565]. В преддверии поездки в Петербург Сарт Ючин пожаловался на своего соперника и попросил прислать в свои кочевья казаков для охраны. Омский областной начальник поспешил дать Сарту Ючину хорошие рекомендации, подчеркнув, что он много способствовал российской торговле в крае и в 1817 г. был награжден золотой медалью. Вместе с тем Броневский отметил и то, что Сарт Ючин имеет звание гуна от китайского правительства. Ючин был готов ехать на свои деньги, но в Петербурге посчитали возможным привезти его на казенный счет. Депутация состояла, помимо самого Ючина, из пяти человек (одного бия, двух старшин, муллы и переводчика татарина Файзуллы Сейфу-лина). В качестве сопровождающего с ними поехал начальник отделения омского областного управления Сушин, а в качестве почетного конвоя – два казака. Сушину была дана инструкция, в которой предписывалось «иметь бдительное попечение о спокойном препровождении депутации и необходимом в пути отдохновении, требуя в городах и селениях нужного пособия от местных начальств». Поездка состоялась в 1828 г. и носила видимость дипломатической миссии от казахского населения, «не вполне находящегося в российском подданстве»[566]. Главной целью поездки было стремление получить лично от императора гарантии (высочайшую грамоту) неприкосновенности земель, возможности вести судопроизводство по своим законам, освобождение от ясака (или уменьшение его размера) и от других повинностей. Одно из требований предполагало возможность регулярно апеллировать к верховной власти и направлять в столицу раз в 3–5 лет депутации. Кроме того, Ючин был обеспокоен проблемами укрепления личной власти и стремился получить должность старшего султана Аягузского округа[567].

Султан, правитель Восточной части Младшего жуза, Ахмед Джантюрин в 1848 г. обратился с просьбой о поездке в Петербург, чтобы представиться императору, ссылаясь на уже установившуюся практику. Он был приглашен зимой 1849/50 г.[568] Очевидно, право приема императором рассматривалось как традиционное отличие, местные власти должны были подтвердить его сведениями о заслугах перед Россией кандидата на поездку. Во время поездки в Петербург в 1850 г. Джантюрин получил чин полковника, а его свита – более низкие чины, ордена и подарки. В 1855 г. в составе депутации от Среднего жуза, следовавшей в Петербург для изъявления его императорскому величеству чувства верноподданнической преданности за особое попечение о благе киргиз-кайсацко-го народа, был старший султан Чингис Валиханов (отец известного казахского просветителя Чокана Валиханова). В ознаменование особого благоволения его императорского величества он также был произведен в полковники и награжден орденом Св. Станислава II степени для мусульман.

Итак, к началу XIX в., когда ханская власть в Степи ликвидируется, в отправке депутаций в Петербург все еще сохраняются политические мотивы, нередко скрываемые от местных властей. Однако в торгах о политическом суверенитете на передний план постепенно выходят не политические, а личные цели: закрепление наследственной передачи должности старшего султана, получение тарханства или российского дворянства, освобождение от налогов и повинностей, получение чинов и должностей в системе местного управления. Откликаясь на настояния казахской элиты, имперские власти все жестче регламентируют отношения степной аристократии с Петербургом, делегируя некоторые символические полномочия столицы региональным центрам – Оренбургу и Омску. В XIX в. именно здесь под контролем генерал-губернаторов принимались основные политические и управленческие решения, а апелляция казахов к верховной власти стала рассматриваться как исключительная мера, на которую требовалось особое разрешение. В «Уставе о сибирских киргизах» 1822 г. специально разъяснялось, что теперь посылка особых депутаций в Петербург становится излишней. При этом за султаном номинально оставлялось право посылать депутации в столицу за счет самих казахов, но только с разрешения главного местного начальства. На средства казны депутации могли быть направляемы лишь по инициативе самих российских властей[569]. Однако и в этот период известны примеры, когда в результате длительных переговоров с Петербургом и настояний местного высшего начальства депутации направлялись в столицу за казенный счет, что подтверждало заинтересованность российских властей не столько в договорных отношениях, сколько в демонстрациях верноподданства. Особую чувствительность империя продолжала проявлять к тем казахским султанам и родоначальникам, которые недавно заявили о своем желании войти в состав России и принять имперские институты косвенного управления.