Официальные посещения казахами российской столицы имели место уже на начальном этапе их внешнеполитических контактов с Московским царством. Первые посольские связи с Российским государством попытался наладить казахский хан Хакназар в 1571–1572 гг., однако более успешной оказалась попытка хана Тавакула (Тевеккель, Тауекел), который в 1594 г. отправил в Москву депутацию[523], результатом чего стало ответное русское посольство к казахам в 1595 г. и выдача им грамот от имени царя Федора Иоанновича [524]. О том, как Москва того времени принимала кочевников, можно судить на примере ногайских послов. По приезде в столицу ногайских послов размещали, как правило, в специально отведенном для них помещении – Ногайском дворе, первое упоминание о котором относится к 1535 г. Во время приема русский самодержец выслушивал от послов речи, которые обычно соответствовали содержанию вручавшихся тут же грамот, после чего в случае своего расположения к иноземцам совершал восточный приветственный обряд, сочетавший объятие и рукопожатие. Перед отбытием послов на родину для них устраивался прощальный прием с вручением ответных посланий. Существенным элементом церемонии было вручение так называемых «поминок» – выплат и подарков, предназначавшихся правителю, от имени которого прибыло посольство. Они могли включать в себя меха, шубы, сукно, оружие, моржовую кость, ремесленные изделия и т. п. Таким образом, с помощью «поминок» Москва рассчитывала привлечь на свою сторону симпатии кочевых правителей, упрочить связи с ними, предотвратить грабительские набеги на российские земли[525].
После посольства казахского хана Тавакула связи Российского государства с казахами были прерваны и возобновились вновь только в конце XVII в., но долгое время оставались на уровне контактов кочевников с представителями местной русской власти в Тобольске или Уфе[526]. Однако известно, что в 1725 г. в Санкт-Петербург прибыло посольство от старшин Младшей казахской орды во главе с Койбагарой Кобяковым, которые желали заключить отношения протектората с российским императором. Тогда инициатива кочевников ни к чему не привела, российское правительство посчитало невыгодным оформление казахов в подданство России ввиду возможного осложнения отношений с Джунгарским ханством[527].
Вместе с тем казахи не оставляли надежд обрести в лице России сильного союзника против джунгар, и в 1730 г. хан Младшей казахской орды Абулхаир отправил от своего имени новое посольство в Петербург. Посланники Абулхаира вновь поставили перед российским правительством вопрос о покровительстве со стороны России[528] и на этот раз добились утвердительного ответа, закрепленного соответствующими документами[529]. Нет оснований полагать, что церемония приема посланников Абул-хаира существенно изменилась по сравнению с XVI в. Пожалуй, можно говорить лишь о некотором акцентировании превосходства российской власти, утверждавшейся в своем имперском статусе (Анна Иоанновна теперь была не просто царица, но глава империи, признанной Европой). В частности, трудно себе представить, чтобы российская императрица стала обниматься с казахскими посланцами. Неравенство отношений выражалось и в том, что к казахскому посольству во главе с сыном хана Абулхаира Ерали (1734 г.) с речью обратилась не императрица, а вице-канцлер А.И. Остерман[530].
В конце XVIII в. у казахских ханов и султанов сохранялась практика посылки благодарственных посольств в российскую столицу после принятия их просьб о российском подданстве или удовлетворения каких-то требований (например, возвращения пленных)[531]. Видимо, одной из целей снаряжения подобного рода депутаций было получение жалованья, наград и подарков от российского императорского престола, на которые последний в таких случаях не скупился[532]. Но важнейшей функцией подарков, ускользавшей от русских чиновников, было то, что они способствовали утверждению и даже повышению авторитета кочевого правителя в глазах его сородичей и подданных, а также беспокоивших их соседей по Центральной Азии.
Благодарственные депутации могли снаряжаться и от казахской знати, уже давно принятой в российское подданство. Сведения об одной из таких депутаций находим в записке, представленной симбирским и уфимским губернатором О.А. Игельстромом на имя Екатерины II в 1789 г. Так, он сообщает, что в 1788 г. казахские старшины безо всякого понукания и поощрения с его стороны выразили желание отправить к высочайшему двору своих депутатов «с благодарностию от лица всех их за излиянныя на них высочайшия милости и за учреждение расправ»[533]. Интересные подробности этого происшествия содержатся также в записке, поданной полковником Д.А. Гранкиным несколькими месяцами ранее. Последний сообщает, что депутаты от казахов были званы в Петербург еще в прошлом 1787 г., однако тогда «по несогласию прибыть намерения не имели», а нынче согласились только потому, что получили через муллу от местных властей денежное поощрение в размере 300 рублей серебром. Кроме того, из записки Гранкина узнаем, что мулла, который читал послание депутатов к высочайшему двору перед народом, совершил подмену, то есть прочитан публично был один документ, а приложение печатей султанами сделано к другому. При этом в послании, зачитанном народу, содержалась воля «ея величества есть быть ханом Каипу, а Айчуваку – начальником над Семиродским родом», а сделана эта подмена была, по утверждению доносившего о ней муллы Сеит-бека Мухаметева, единственно «чтобы согласились султаны Акаиб и Айчувак детей своих депутатами послать»[534]. Сам Игельстром, правда, утверждал, что никаких денег на подкуп депутатов не давал и мулл на подмен посланий не подговаривал[535]. Очевидно, мы имеем дело с непониманием казахами единства целей и задач центральной и местной власти в России и надеждой до последнего на милость ее императорского величества в противовес не устраивавшим их действиям местной власти в лице Игельстрома. Именно он в 1786–1787 гг. провел в Младшей казахской орде крайне непопулярные среди казахской знати и народа реформы, которые предусматривали, в том числе, ликвидацию в орде ханской власти[536].
Помимо посольств и официальных дипломатических документов империя в отношении казахов использовала и традиционную в политике на Востоке практику аманатства. Аманат-ство (удержание своеобразных почетных заложников) наряду с подписанием договора, присягой на верность («шерти») и обязательством платить ясак входило в практики взаимодействия Российского государства с народами Поволжья и Сибири начиная еще с XV в. Как показывает Майкл Ходарковский, договоры, заключаемые русской властью с туземной знатью этих регионов, никогда не воспринимались Москвой (и тем более – имперским Петербургом) как взаимные обязательства, но лишь как «клятва верности нехристианских народов московскому сюзерену». Эти договоры, как и присяга на верность, изначально были нацелены на то, чтобы трансформировать статус ранее независимых народов и стать началом их политической интеграции в состав Российского государства[537]. Аманаты, как и ясак, становились при этом способом более осязаемой демонстрации подчиненного положения новых подданных[538]. Традиция взятия аманатов была заимствована русскими из тюркско-ордынской практики, которая, в свою очередь, восходила к мусульманской традиции отношений с кочевниками. Арабские халифы содержали в качестве заложников представителей знатных кочевых родов, которые проживали определенное время при дворе, после чего заменялись своими родственниками[539]. Известно, что в XVI в. аманатов давали России ногайцы. Они выбирались по жребию и уговорам родственников и по приезде в Россию поселялись на Закладном дворе, чаще всего сроком на год, пока их не сменяли другие.
В отношении казахов практика взятия аманатов сохранялась вплоть до 1780-х гг. В грамоте, выданной Абулхаиру по случаю его принятия в российское подданство, ничего не говорилось об обязательстве давать России аманатов. Тем не менее отправленный в 1731 г. к хану переводчик Махмет Тевкелев (известный также под православным именем Алексей Иванович) получил от Коллегии иностранных дел инструкцию, которая предписывала ему, в частности, «прощупать» казахского хана на предмет его готовности к выполнению данного требования. И если хан к «даче на Уфу аманатов будет весьма не склонен», рекомендовалось на него не давить и «только стараться, чтоб он, Абулхаир-хан, с протчими начальными пункты подписали и жили в верности»[540]. Абулхаир, видимо, оказался «весьма не склонен к даче аманатов», однако отправил в Санкт-Петербург новое посольство от своего имени, которое возглавили его 50-летний старший брат и 11-летний сын Абулхаира Брали[541] (Брали был вторым по старшинству сыном Абулхаира после Нурали). Можно утверждать, что хан Младшей казахской орды отправлял своих родственников исключительно в роли «посланцев», которые должны были выразить российской императрице благодарность от имени Абулхаира за то, что тот удостоился высочайшей ее императорского величества «протекции и принятия в вечное подданство».[542] Тем не менее российская сторона восприняла ситуацию по-своему, и Брали был удержан в качестве заложника верности своего отца, то есть фактически стал первым казахским аманатом в России. В аманатах поочередно побывали сыновья хана Абулхаира султаны Ерали, Ходжаахмет, Айчувак и Адиль, а также некоторые из сыновей хана Нурали (старшего сына Абулхаира, ставшего ханом Младшей казахской орды после смерти отца в 1748 г.), включая султана Пирали. К сожалению, нам практически ничего не известно об условиях проживания казахских аманатов в России. Видимо, обычной практикой была поездка аманатов в Санкт-Петербург, где их ожидали обязательные (одна – по приезде и одна – перед отъездом) аудиенции у ее (его) императорского величества с вручением подарков, а также осмотр столичных достопримечательностей. После чего аманатов препровождали обратно в провинцию, сначала – в Уфу, позже – в Оренбург, где в их распоряжение предоставлялась квартира. Всем необходимым они обеспечивались за счет казны и имели доступ в местное благородное общество[543]. Итак, казахские аманаты могли быть вынужденными гостями российской столицы, являясь в глазах русской власти живым залогом верности своих отцов российскому престолу. Вероятно, их, как и всяких чужеземных гостей, знакомили с достопримечательностями Петербурга, однако в случае казахских аманатов власть вряд ли стремилась показать им «империю» [544].
Таким образом, при явном неравенстве отношений российских властей и казанских ханов и нарастающем к XVIII в. колониальном аспекте этих отношений они оставались «взаимовыгодными» и имели свою логику для каждой стороны. В условиях ограниченных военных и экономических ресурсов империи важной составляющей ее политики становилось символическое подчинение местной элиты. Вместе с тем внутренняя нестабильность кочевого социума и сохранявшаяся система престолонаследия заставляли казахских ханов и султанов искать дополнительную легитимацию своей власти не только в факте принадлежности к сословию чингизидов, в богатстве и военном могуществе, но и во внешнем признании их прав на высокий статус. Именно этим объясняется их желание получить подтверждение претензий на ханский престол со стороны правителей Китая, Хивы и России. Поездки в Хиву, Пекин или Петербург, высочайшие грамоты и конфирмации, награды, богатые и демонстративные дары (шубы, халаты, сабли, украшения, а то и просто деньги) становились средством политического воздействия на соплеменников и соперников. В этом символическом противостоянии столиц к концу XVIII в. Петербург явно лидировал. Не случайно казахские ханы так дорожили знаками внимания со стороны России и были требовательны в своем стремлении лично или через посланников представиться императорскому двору. Империя же внимательно следила за составом казахских депутаций, а то – как отмечалось в ответе на просьбу хана Младшего жуза Жанторе – «легко может статься, как многие из азиатских с весьма ограниченными понятиями пожелают быть в столице»[545]. Особая роль при этом отводилась переводчикам, которые набирались главным образом из татар. Именно этим посредникам в имперской политике, знающим языки обоих народов и понимающим «языки» обеих культур, поручалось оценивать искренность желания казахских родов вступить в подданство России, выяснять, не кроется ли «в этом один замысел султанов, желающих, может быть, ради тщеславия своего воспользоваться только тем, чтоб отправить депутацию к высочайшему Двору и быть награжденными…, или они надеются на отряды казаков, которые, как они полагают, помогут им возвращать ограбленное у них»[546].
Помимо депутаций в Петербург важным элементом диалога внутри империи постепенно становятся церемонии возведения в ханское звание, празднества, устраивавшиеся в связи с этим для казахов в самой степи[547]. Уже в 1749 г. сын Абулхаи-ра Нурали просил Петербург утвердить его в ханском достоинстве, несмотря на то, что он был избран казахским обществом. Нурали искал дополнительных источников укрепления собственной власти среди казахов, но своей инициативой дал повод русской стороне к переосмыслению традиционных взаимоотношений с казахской элитой. Хотя грамота, адресованная Нурали по поводу его конфирмации, риторически была выдержана в традиционном тоне, сама церемония его утверждения, прошедшая фактически полностью по сценарию русской власти[548], а также факт назначения ему жалования в 1755 г. говорят о начале целенаправленного встраивания казахских ханов в служебную имперскую иерархию. Российский церемониал утверждения нового хана наряду с традиционным азиатским обрядом включал в себя чтение муллой документа («патента») от верховной имперской власти, присягу хана, стоявшего на коленях, целование им Корана, приложение к присяге печати и передачу знаков «царской милости» (шубы, шапки, сабли, награды). Символическое утверждение превосходства империи в ритуале возведения в ханское достигало апогея в военном параде, открывавшемся пушечными и ружейными залпами, громом литавр, барабанов и военных труб, последовательным произнесением тостов за ее (его) императорское величество, за наследника, за их верноподданных, за российский генералитет и российскую армию и лишь в конце – за новоизбранного хана и казахский народ. Количество залпов соответствовало важности тоста: 21 выстрел звучал за августейшую семью, 15 – за генералитет и победоносное российское войско, 7 – за хана и 5 – за казахскую орду. Народный аспект церемониала воплощался в богатом обеде для всех присутствующих гостей, дополненном праздничными гуляниями и традиционными состязаниями. Этот синтетический церемониал, сочетавший элементы имперского величия и местных традиций, должен был, по замыслу его авторов, надлежащим образом воздействовать на «впечатлительных и честолюбивых дикарей», внушая им уважение к России[549].
В дальнейшем элементы этого церемониала были перенесены на выборы старших султанов, преданность которых на первых порах очень беспокоила власти. В «Уставе о сибирских киргизах» 1822 г. предусматривалось устраивать ежегодные праздники для казахов, во время которых следовало производить выборы старшего султана (раз в три года), объявлять обо всех полученных султанами, старшинами и другими казахами особенных отличиях и высочайших наградах. В перечень имперских атрибутов власти входили, помимо церемонии возведения в должность, присяги и клятвы на Коране, казенное жалованье, офицерские и даже генеральские чины, право ношения мундира и знаков отличия, награды[550] и подарки, золотые и серебряные печати, почетные халаты и возможность получения российского дворянства[551]. В окружных приказах обязательно помещался государственный герб, портрет царствующего российского монарха, зерцало, а в религиозный мусульманский ритуал включалась специальная молитва за царя[552]. Описание церемонии открытия казахского окружного правления, составленное чиновником Ф.А. Камаевым, позволяет судить о том, какой смысл закладывали в церемониал имперские власти:
«Народ киргизский, успокоенный введением порядка и упоенный забавами, с неописанною на лице каждого самодовольственною радостию ежедневно большими толпищами приезжает в Приказ, изъявляя преданническую благодарность свою за то участие, которое в них принимает Российское начальство. […] Они с неимоверным удовольствием и благоговейным любопытством, взирая на портрет Государя Императора, поставленный в присутственной комнате, рассматривают драгоценные черты Августейшего Монарха, величие коего для них непостижимо»[553].
Традиция независимой ханской власти не соответствовала подобному пониманию отношений между империей и ее коллективными подданными, поэтому все попытки восстановить ханскую власть решительно пресекались. Так, султан Младшего жуза Арынгазы, отправившийся в 1821 г. в Петербург добиваться ханского звания, был сослан в Калугу, где и закончил в 1833 г. свою жизнь. После смерти в 1819 г. хана Валихана его сын Губайдулла Валиханов столкнулся с решительным противодействием российских властей, не желавших допустить его избрание ханом. Ему не позволили получить ханское звание и от Цинской империи. Несмотря на дальнейшие попытки восстановить свое право на ханскую власть через казахские депутации в Петербург, Губайдулле Валиханову пришлось удовольствоваться лишь должностью старшего султана Кокчетавского округа[554]. Попытки восстановить ханство путем вооруженной борьбы жестоко подавлялись, в том числе и при посредничестве конкурирующих кланов степной аристократии. Исключение было сделано для Букеевской (Внутренней) орды, где ханская власть имела откровенно октроированный характер и сохранялась до 1845 г. благодаря демонстрациям лояльности хана Джангира (Жангира). Но и там, несмотря на то, что империя признала старшего сына хана Джангира Сахиб-Гирея законным наследником, ханская власть была в конечном счете ликвидирована[555].