Качественно меняется функция столичных визитов казахских депутатов лишь с середины XIX в. Примерно с 1840-х гг. берет свое начало практика приглашения в Петербург казахских делегаций с экскурсионными целями. К этому нововведению непосредственное отношение имели оренбургские власти. «Положение об управлении оренбургскими киргизами» 1844 г. признало полезным посылать в столицу тех или иных почетных киргизов, а в 1847 и 1850 гг. последовали первые опыты оренбургских властей в этом направлении[570]. Прецедент экскурсионной практики следует искать с деятельности хана Букеевской орды Джангира. Известный своими симпатиями к русским властям и желанием преобразовать образ жизни своих подданных на европейских началах, он, отправляясь в Петербург, Москву и другие крупные российские города, имел обыкновение брать с собой значительную свиту из одноплеменников, «чтобы там наглядным образом познакомить их с лучшим бытом: обратить внимание на качество и улучшение костюмов, и чистоту в домах»[571]. Своего старшего сына Сахиб-Гирея он отправил в Пажеский корпус, не жалел средств на его образование и внимательно отслеживал его успехи. Другие казахские султаны, ориентированные на интеграцию в имперскую элиту, также предусмотрительно давали своим детям европейское образование, направляя их учиться в Оренбургский и Омский кадетские корпуса.

Изначально русские власти рассматривали экскурсионные поездки казахской знати в столичные города как цивилизаторскую деятельность по двум основным направлениям: первостепенным было намерение развить в казахах стремление к улучшению степного хозяйства на началах земледелия и промышленности, в связи с чем особо предусматривалось посещение ими в столицах мануфактурных и фабрично-заводских предприятий, образцовых ферм и соответствующих учебных заведений[572]; с другой стороны, речь шла о показе азиатским путешественникам величия и могущества Российской империи. Реализации последней задачи должны были способствовать аудиенции у императора в Зимнем дворце, участие в различных торжественных процессиях (шествие святых икон, церемониальная поездка императорской семьи в Александро-Невскую лавру, бракосочетания членов императорской фамилии), посещение театров, загородных императорских резиденций (Царское село, Петергоф), музеев (Эрмитаж, Кунсткамера), а также прогулочные экскурсии по городу и, наконец, переезд по железной дороге через половину территории России. Сопровождение казахской депутации во время поездки вменялось в обязанность пристава, игравшего при них роль гида и снабженного генерал-губернаторской инструкцией, предписывавшей ему определенный образ действий. Интересно, что первые подобные инструкции (1847 и 1850 гг.) требовали обращать особое внимание на предметы, имеющие отношение прежде всего к усовершенствованию хозяйственной и промышленной деятельности. Результат получился удручающий: султаны и бии ничего не понимали (а может быть, и не хотели понимать), начинали скучать и просили избавить их поскорей от утомительных поездок на фермы и заводы. Неудивительно, что степное хозяйство не претерпело после их туров ни малейших изменений. В связи с тем, что акцент в экскурсионных поездках казахской знати делался на «хозяйственно-практические» задачи, у русских властей возникло ощущение бесполезности и нецелесообразности подобных цивилизаторских мер. В результате эта практика была прервана и возобновилась лишь в конце 1850-х годов, когда было решено поменять акценты при организации экскурсий.

С продвижением имперской границы к югу политическая ситуация в Степи заметно изменилась. К середине XIX в. казахские земли оказались включенными в основном в состав двух генерал-губернаторств: Оренбургского и Западно-Сибирского, перешли из ведения МИД в подчинение МВД или МГИ. Росло русское население в степи, и империя была готова распространить ряд либеральных реформ на управление и судоустройство казахов. И.Ф. Бабков, свидетель и участник разработки административно-пограничных комбинаций того времени, справедливо заметил: «С учреждением Туркестанского Генерал-Губернаторства вся Киргизская степь, как Оренбургского, так и Сибирского ведомства, сделалась уже внутреннею областью Империи»[573]. Казахи были взяты, по его словам, в кольцо, выход из которого теперь был труден, что делало излишними компромиссы в отношениях с казахской элитой. Политика сотрудничества с традиционной элитой (султанами-Чингизидами) сменяется более масштабным социальным проектом, который предусматривает ставку на широкие слои казахского общества, активное внедрение прямых имперских институтов управления, русскую колонизацию и социокультурную адаптацию казахов[574]. Степной край постепенно превращался в своего рода «внутреннюю окраину», а казахи уже не числятся среди «уважаемых врагов» (выражение К. Мацузато) империи. Все это неизбежно должно было внести коррективы в имперский сценарий власти, в котором казахи превращались из актеров в статистов. Степная угроза, казалось, стала достоянием истории, о которой лишь вскользь вспоминали в новых имперских и национальных интерпретациях и презентациях.

Официальные поездки казахских депутаций теперь приурочивались к важным событиям (военным победам империи и торжественным датам, вроде празднования тысячелетия России) и были, главным образом, связаны с коронационными торжествами. Семантика этих поездок не могла не отражать изменения в самоосмыслении власти, характерные для царствования Александра II, когда династическая идея начинает национализироваться. Сословность, как основная идентификационная категория, дополняется национальностью. Этническое и конфессиональное многообразие империи, скрепленное верноподданством, подвергается «обрусительной» корректировке. В этих условиях коронация становилась не только актом демонстрации могущества монархии, преданности ей всех сословий, единения царя и народа, но и своего рода этнографической выставкой, представлявшей культурное многообразие Российской империи и ее цивилизационное превосходство над примитивными азиатскими племенами[575]. Этнографический колорит сценария власти должны были подчеркивать костюмы, не случайно организаторы коронационных торжеств настаивали на присутствии инородцев непременно в национальных одеждах[576].

Сам Александр II, очевидно, воспринимал своих азиатских подданных совершенно в ориенталистском духе, усвоенном им еще во время экскурсионной поездки в Западную Сибирь, устроенной для него как для наследника престола в 1837 г. Среди прочих народов империи ему представлялись специально собранные в Тобольске казахские султаны. Они показались наследнику престола «ужасными уродами» [“devinables animaux” – настоящие животные (франц.)]. Казахский аул он нашел «в самой ужасной бедности, в полудиком положении, дети у них совсем голые». Не обошлось и без церемоний: представление уже в Оренбурге хана Джангира и других казахских султанов, осмотр казахских аулов, знакомство с «хорошенькими» женами одного из султанов, привыкание к вкусу кумыса, который ему первоначально показался гадким, торжественный обед для казахов («для них приготовлена была конина, на которую они, как упыри, бросились»). После всего этого устроили конные скачки, борьбу силачей, пляски, песни («музыка их удивительна, просто дудки, в которые они очень кричат»), раздачу призов и подарков, фейерверк[577]. Впечатления наследника в известной степени были типичны для довольно значительной части русского общества. Осматривая позднее в Москве этнографическую выставку 1867 г., император с удовольствием вспоминал это путешествие по империи и гордился своим, как ему казалось, хорошим знанием ее народов.

Присутствие азиатских инородцев на коронации Александра II в 1856 г. однозначно воспринималось очевидцами не только как визуальная демонстрация величины и разнообразия империи, но и как свидетельство упрочения связи между нерусскими подданными азиатских окраин Российской империи и русским царем, как доказательство цивилизующей роли Российского государства[578]. В середине XIX в. вопрос о послании, которое империя направляет своим поданным, считался важным, что отразилось в метком восклицании английского корреспондента “The Times of London” У. Рассела: «Какое воспоминание о величии и могуществе России унесут эти люди с собой к своим диким племенам!»[579] Действительно, к этому времени русскими властями уже хорошо осознавался не только статусный, символический, но и цивилизующий, воспитательный эффект, который должно/могло производить зрелище коронационных торжеств на «полудиких азиатов». Кочевой мир степи становился своего рода ориенталистским зеркалом, в котором Россия хотела видеть желаемый европейский образ себя самой, а присутствие на коронационных торжествах азиатских народов оттеняло европейскость и цивилизационное превосходство русских.

Одним из идеологов подобных «сценариев имперской власти» был ученый-востоковед В.В. Григорьев, совмещавший научную деятельность с практической управленческой[580]. Еще в 1840 г. он заявлял: «Призвание России в отношении к племенам Азии – сохранить их, устроить и просветить». Будущий управляющий оренбургскими казахами продолжал:

«Россия призвана воспитать или перевоспитать, возродить или переродить большую часть народов этой части света, подвластных уже ей или соседственных, передать им все, чем благоденствует и возвеличивается сама, возвысить их до себя, уподобив себе, и слить в одно великое, святое семейство!»[581]

Накануне коронации Александра II в письме на имя оренбургского и самарского генерал-губернатора В.А. Перовского В.В. Григорьев, ходатайствуя об отправке казахских депутатов, утверждал, что «эта мера в десять раз будет действительнее для внушения ордынцам расположения и уважения к России, чем десять военных экспедиций и всевозможных циркуляров комиссии». По мысли автора письма, великолепие императорского двора, многочисленность и блеск войск, множество городов, которые казахские султаны увидят в пути, – все это будет способствовать обращению их в смирных подданных и утвердит в мысли, что Россия намного богаче и величественнее Хивы, однозначно склонив их мнение в пользу России[582]. Актуальность этой задачи становится еще яснее, если иметь в виду отбушевавшие в 1830-1840-е гг. в казахской степи восстания и ту роль, которую играли в них среднеазиатские ханства:

«Несколько благообразных фигур в расшитых золотом высоких шапках и парчовых или бархатных с богатым галуном кафтанах не повредили бы… эффекту торжества. Издержек больших это не потребует. Что же касается… правительственного значения подобной посылки, то я нисколько не сомневаюсь, что эта мера будет действительнее для внушения ордынцам расположения и уважения к России, чем десять военных экспедиций в Степь и всевозможные циркуляры… Киргизы, бывшие в Петербурге и видевшие великолепие двора нашего, многочисленность и блеск войск, множество городов и пр. и пр., возвращались (бы) в Орду совсем не теми уже людьми, какими выезжали из нее, и перемена эта выражалась (бы) потом благодетельно в их служебной деятельности (В.В. Григорьев)[583].»

На этот раз делегатов выбирало исключительно местное начальство, и они были направлены в столицу за казенный счет. Коронация впервые рассматривалась не как единичный акт, а как модель и начало целенаправленных систематических акций, цель которых – формировать «правильное» воображение азиатских подданных империи.

Именно в этом свете были пересмотрены приоритетные задачи экскурсионных туров в Петербург для казахской знати. В 1859 г. оренбургский генерал-губернатор А.А. Катенин, очевидно, с подачи своей правой руки В.В. Григорьева в письме на имя товарища министра иностранных дел И.М. Толстого обосновывал предложение возобновить казахские депутации в Петербург тем, что они будут формировать у казахской знати соответствующий образ Российской империи:

«Периодический вызов в Санкт-Петербург этих полудикарей был, между прочим, мерой весьма полезной, и, как теперь видно, имел весьма хорошие последствия. Чего именно недостает многим из влиятельнейших сынов степи, чтобы сделать их вполне верными и преданными подданными, – это сознания величия и могущества России. Человек необразованный судит по преимуществу на основании свидетельства глаз, а потому неудивительно, что большинство ордынцев, зная Россию и судя о ней только по Оренбургу, Троицку и Уральску, думает, что мы не много сильнее Хивинцев, а Бухарский Эмир будет, по их понятиям, могущественнее Государя Российского. Чтобы вывести добрых людей из этого заблуждения, не представляется лучшего и вернейшего средства, как некоторым из них, умнейшим и способнейшим действовать на остальных, показывать Россию лицом к лицу, провезя их от Оренбурга до Санкт-Петербурга и обратно через Москву, Нижний Новгород, Казань и другие города и поразив их в обеих столицах зрелищем парадов, театральных представлений, фабричной деятельности, арсеналов и других коллекций, чтобы те из Киргизов, которые прошли такой курс наглядного ознакомления с Россией, возвращались в степь с совершенно другими понятиями, нежели с какими оставляли ее, и распространением этих понятий, посредством рассказов весьма много содействовали утверждению в степи уважения к силам России, а потому и покорности распоряжениям Правительства»[584].

Организаторы экскурсий настаивали, чтобы их участники везли с собой национальную одежду[585]. Сопровождавшим ордынцев в Петербург чиновникам давалась составленная все тем же В.В. Григорьевым инструкция[586], напоминавшая, что экскурсантов нужно поразить «могуществом и блеском Империи». В инструкции специально перечислялись символы имперскости, которые обязательно следовало показать казахам в имперской столице: Эрмитаж, Таврический и другие дворцы, Арсенал, Литейный двор, Монетный двор, Минералогический музей Горного корпуса, Императорская публичная библиотека, Зоологический музей, Кунсткамера, Императорский ботанический сад, Императорская академия художеств, Императорский стеклянный завод и другие замечательные места столицы. По вечерам предусматривалось посещение театров или гуляние на островах (Елагин, Каменноостровский); сверх того требовалось совершить поездки в Кронштадт, Петергоф, Царское село, Павловск, Гатчину, осматривая там все, что достойно любопытства. На обратном пути на 7–9 дней планировалась остановка в Москве, где в обязательную программу посещений входили Грановитая палата, дворцы, фабрики и другие достопримечательности.

«В Петербурге и Москве озаботитесь, чтобы ордынцы могли получать мясо с магометанского рынка и вообще об устройстве кухонной части по их вкусу и привычкам».

Инструкция требовала передвигаться между городами только на поезде, который и для русских тогда был еще малознакомым средством передвижения:

«вы постараетесь, чтобы киргизы, Вам порученные, совершили путь с всевозможными удобствами, время свое в Петербурге и Москве проводили с пользою и удовольствием и чтобы поездка их в обе столицы оставила им приятное и благодарное воспоминание»[587].

Приставу предписывалось особо беречь казахов от холеры. В его обязанности входила даже помощь в покупке подарков.

Как правило, в состав депутаций включались представители казахской элиты (султаны, бии, старшины), на деле подтвердившие свою лояльность и преданность империи, или те из влиятельных лиц, кто еще сомневался в могуществе империи. В составе казахской делегации, посетившей российскую столицу в 1860 г., было 15 человек, включая таких высокопоставленных и образованных казахов, как султан-правитель западной части Области оренбургских казахов Мухаммед-Гали Тяукин и советник Временного совета управления Внутренней казахской ордой Мухаммед-С ал их Бабаджанов[588]. Конечно, организаторы экскурсий не могли предвидеть реакцию степных жителей. Порой она оказывалась для них совершенно неожиданной. Так, например, М.С. Бабаджанов совершенно не понял, зачем столь значительные деньги тратятся на такую пустую забаву, как театр[589]. Театральные представления не произвели на казахов особого впечатления, за исключением разве что балета[590]. Во время экскурсии по Ботаническому саду вознегодовал султан Илекей, которому не понравилось, что всё только показывают и не дают пробовать на вкус:

«Бывало, придешь, говорит, в любой сад в Хиве – сейчас тебе; с разными вежливостями, подадут сочную дыню, которая так сама, еще в руках, и тает; подадут огромную кисть чудного винограда, урюку; шапталы, али-бухары: ну и чувствуешь, осязательно понимаешь положительную пользу садов; их тень, их прохладу; их пользу на снедь человеку; а тут что? только на водку с нас взяли, а растолковать опять-таки ничего не растолковали[591]».

Мало что поняла казахская знать при осмотре коллекций Эрмитажа, Кунсткамеры, Горного корпуса, не проявила интереса к усовершенствованным земледельческим орудиям, работе фабрично-заводских предприятий, телеграфа. Однако многие вещи произвели на степняков действительно громадное впечатление: переезд по железной дороге из Оренбурга в Москву, из Москвы в Петербург и из Петербурга в Царское село, изящество, богатство и роскошь императорских дворцов, выправка и блестящие мундиры гвардейцев во время парада, поездка на пароходе в Кронштадт, экспонаты Арсенала, огромный молот на заводе по отливке частей для паровых машин, механизм изготовления денег на монетном дворе. Много приятных минут доставили им роскошные столичные магазины, где экскурсанты закупали подарки для своих бесчисленных родственников[592]. Поскольку цель, сформулированная в инструкции 1860 г., состояла именно в том, чтобы поразить воображение казахских гостей, а не способствовать, как было в прежних инструкциях, прогрессивному развитию степного хозяйства, Л.Н. Плотников посчитал свою задачу выполненной вполне успешно[593].

В 1873 г. в столицу прибыла депутация зайсанских казахов, недавно вошедших в состав России. Поэтому для них старый сценарий демонстрации верноподданства все еще имел актуальность. Восприятие этих гостей столичными наблюдателями (в данном случае – популярным журналом «Нива») пронизано явными ориенталистскими коннотациями. Они характеризуются как коварные, лживые и ленивые, но при этом журнал высказывает надежду на их склонность к цивилизации:

«трудно представить полнейшее отсутствие опрятности в отношении носа и рта – при блеске и великолепии их наряда. Бархат, яркоцветный атлас, шелк, богатство золотых шнуров и позументов, шитые золотом ермолки, обложенные соболем шапки, блестящие сабли, цепочки и значки бияров (судей), большие золотые и серебреные медали – все это производит необыкновенное впечатление. До представления Государю Императору члены киргизской депутации почти нигде не показывались, кроме парада в Зимнем Дворце, а 7 января имели счастие представляться Его Величеству и до сих пор еще на молитве повторяют милостивый ответ «Белого Царя» на их приветственные речи»[594].

Однако уже на коронации Александра III данная казахская делегация была не столь многочисленной, и от всех ее участников требовалось знание русского языка. Вообще отбор депутатов на сей раз был более тщательным, и российские власти откровенно диктовали свои условия. От Акмолинской и Семипалатинской областей отобрали по четыре казаха и по одному крестьянину, одного таранчинца и одного дунганина с тремя слугами и переводчиком. Кандидатуры депутатов согласовывались в Земском отделе МВД, где казахов курировал их соотечественник Губайдулла Джангерович Чингиз-хан[595]. На всех были представлены характеристики, где специально указывалось сословное происхождение, вероисповедание, особые заслуги на службе империи и награды (медали, почетные халаты[596]). По-прежнему считалось, что присутствие на коронации возбудит в депутатах «энергию и беззаветную готовность» для полезной деятельности во благо империи. Однако основным критерием отбора была степень «интегрированности» депутата в империю и его пригодность для цивилизаторских усилий. В развернутой справке канцелярии степного генерал-губернатора отмечалось:

«Из приведенной краткой характеристики избранных в депутаты лиц видно, что в пользу всех их говорят следующие личные качества: 1, несомненное влияние каждого на свою народную среду, 2, испытанная в ряде оказанных нашему Правительству полезных услуг преданность Великому белому Царю и 3, сравнительная привилегированность положения и интеллигентность развития каждого из них для своей среды. Всякое из приведенных достоинств как нельзя лучше соответствует даваемому упомянутым лицам по случаю коронования Их Императорских Величеств назначению. Так, влияние избранных депутатов на народные массы будет способствовать развитию и укреплению в последних мысли, что правительство наше, предпочитая отличить допущением представительствовать при великом празднике всей России […] те же авторитеты из среды туземцев, которых возводит на эту ступень и народный глас, и оказывая тем самым достойное внимание заслуживающим таковое отдельным личностям, всегда проникнуто духом уважения и поддержки лиц, стремящихся в своих действиях не к единоличной пользе, а к народной и всеобще государственной пользе и потому отличаемых и самим народом. Кроме того, свидетельство пред народом несомненно авторитетных личностей о величии и славе России, которое они могут дать по возвращении, убедившись воочию, рядом ослепительных и величественных в своем блеске и осуществляемом событии, торжестве, на коих в единодушном восторге соединится вся Россия в лице отдельных представителей многомиллионной семьи своих верноподданных из бесчисленных народностей и племен и радость созерцания коих разделят представители почти от всех государств мира, – в несокрушимости могущества и неиссякаемости благ и духовной силы громадною по количеству народа и беспримерной по силе Империи. Подобное же свидетельство укрепит колеблющиеся умы, в особенности перешедших и переселяющихся еще к нам и теперь туземцам Кульджинского района[597], не твердых еще в своих намерениях и слепо лавирующих между возможностью пользоваться русским покровительством или же остаться в китайском подданстве, разъяснив им все счастие и выгоды быть сынами несокрушимого государства и верноподданными могучего Царя предпочтительно пред всякою другой властью[598]».

На коронации Николая II в 1896 г. представителей от степных областей было еще меньше – три депутата от казахов (по одному от области) и по одному депутату от таранчей и дунган[599]. В циркуляре министра внутренних дел по этому случаю предписывалось, чтобы в состав депутаций включили представителей различных народностей и племен и чтобы они явились в одежде их племени с должностными знаками и отличиями. Были согласованы и подарки, которые делегаты могли преподнести императору. На серебряном блюде для хлеба-соли была сделана надпись «От инородцев Степного генерал-губернаторства» и изображены щит с короной и вензель Николая II. Участие азиатских представителей в церемониальном шествии должно было вызывать восхищение империей, имеющей в своем составе столь гордых представителей «нашей Азии». Россия представляла себя силой, действующей во имя прогресса на Востоке[600], а церемонии с участием азиатских депутатов и других инородцев должны были демонстрировать единство и сплоченность народов империи во главе с русской нацией. В этом новом контексте казахские депутаты имели шанс символически слиться с российским крестьянским населением, ассимилировавшись в едином имперском гражданстве и идентифицируя себя прежде всего через верноподданность монарху. Хотя прежний экзотический аспект сохранял свою смысловую нагрузку и визуально презентировал идею имперского разнообразия, у самих казахов участие в имперском сценарии «народного самодержавия» и знакомство с империей в ходе экскурсий должно было рождать не столько ощущение подчиненности империи как внешней силе, сколько осознание органической принадлежность к ней. Несмотря на культурные отличия казахов от русских крестьян и казаков, во второй половине XIX века непроходимая грань между ними постепенно стирается. В перспективе она мыслилась преодолимой посредством «обрусения»[601].

Наконец, азиатские участники последней коронации, а затем и масштабного празднования 300-летия Дома Романовых были призваны олицетворять обновленную геополитическую евразийскую конструкцию. Середина XIX в. ознаменовалась всплеском общественного внимания к Азии и формированием новых политико-географических образов «Русского Востока». Старые идеологические формулы не могли дать удовлетворительного объяснения имперской экспансии, которая вышла далеко за пределы очерченного прежней исторической традицией пространства. Все это порождало потребность в новом масштабе политического мышления, которое требовало глобальной концептуализации исторической роли России в мире. Многие из тех, кто непосредственно соприкоснулся с Востоком, начинают мыслить категориями политической географии. Важную роль в формировании нового политического мировоззрения сыграли российские историки (М.П. Погодин, С.М. Соловьёв, В.О. Ключевский), путешественники (многие из них были офицерами Генштаба), наряду с научными целями часто преследовавшие и чисто разведывательные (П.П. Семёнов-Тян-Шанский, М.И. Венюков, Н.М. Пржевальский), а также теоретики-«восточники» (В.С. Соловьёв, Э.Э. Ухтомский). Князь Э.Э. Ухтомский, сопровождавший в 1891 г. наследника престола – будущего императора Николая II – в поездке по странам Востока и Азиатской России, активно пропагандировал свои идеи о том, что из всех европейцев азиатам ближе и понятнее всего русские, что на Востоке – «наша коренная родина», а «пестротканая Россия» есть «предопределенный покровитель и главарь» Азии[602].

Великая миссия России на Востоке, становление «Русской Азии», восточническое прочтение «теории официальной народности» и представление о том, что азиатские народы охотно подчиняются «Белому Царю», должны были повлиять на новое прочтение прошлого, настоящего и будущего империи. «Весь Восток симпатизирует России, – уверял Николая II бурят Жамсаран Бадмаев[603], – и русского царя называют на Востоке, как русские подданные-инородцы, так и чужеземцы, Белым Царем-богатырем». Вот почему азиатские народы с таким восторгом встречали наследника «Белого Царя» во время его путешествия по Востоку. Исторический экскурс во времена татаро-монгольского ига и покорения Сибири должен был подчеркнуть близость самодержавия, православия и русской народности к Азии. Политика самодержавия на востоке империи была проникнута «духом евангельского учения», уверял Бадмаев, благодаря чему не только «инородцы самой европейской России, но и инородцы отдаленной Сибири считают себя русскими, несмотря на ясный облик нерусско-славянского происхождения»[604].

В династический самодержавный сценарий новые национальные и евразийские темы входили не без проблем, а имперская идеология никогда не была продуманным и завершенным проектом. Империя напряженно искала ответы на национальные и модернизационные вызовы, трансформируя традиционные сценарии власти и формы ее легитимации, стремясь поразить своим великолепием и могуществом новых азиатских подданных, сделать их не просто союзниками, но частью имперского общества, что выразилось в переходе от ритуалов верноподданичества к презентациям империи. Кочевники-казахи, маркируемые в имперском дискурсе через «дикость», «отсталость» и «невежество», были благодатным материалом для такого рода символических практик и кандидатами на «обрусение». Культуртрегерские и национальные задачи возлагались на плечи русских крестьян-переселенцев, которые, как считалось, постепенно превратят Степь и ее население в неотъемлемую и органическую часть России.

Однако эти сценарии в начале XX в. уже не срабатывали, несмотря на то, что монархия искала новые средства влияния на формирующуюся национальную интеллигенцию, а имперский Петербург сохранял свою символическую доминанту, оставаясь «местом в физическом пространстве, где сконцентрированы высшие позиции всех полей (политических, экономических, социальных, культурных. – А.Р., О. С.) и большая часть агентов, занимающих эти доминирующие позиции»[605]. К концу XIX – началу XX вв. помимо традиционной казахской элиты в Петербурге появились казахские студенты высших учебных заведений[606], общественные и культурные деятели, думские депутаты, ставшими игроками на новом политическом поле империи. Власти пытались влиять и на них, рассчитывая на их лояльность и демонстрируя российский цивилизационный потенциал. В новых политических условиях, особенно после революции 1905 г., интеллектуалы – выходцы из казахской степи формировали иные политические сценарии, представленные преимущественно в национальном и социальном нарративах. Именно эта среда дала «актеров», которым предстояло действовать в многонациональном советском «театре» власти и играть похожие, хотя и не тождественные, роли в иных политических постановках.