Азию надо бить по загривку и по воображению.

Анатолий Ремнёв, Олеся Сухих

Российская империя, растянувшаяся между Европой и Азией, плавно перерастающая из Запада в Восток, видевшая свою геополитическую миссию в передвижении этнографической границы Европы и Азии к Тихому океану, старалась соблюдать четкую дистанцию между европейским и азиатским, между западным и восточным. Сам Петербург, по едкому замечанию Астольфа де Кюстина, был тем местом, «где Европа показывает себя Азии, а Азия – Европе»[512]. Однако в этих «показах» в рамках политических и социокультурных контактов на азиатском направлении Российская империя всегда стремилась позиционировать себя как старшего партнера. С конца XVIII столетия под влиянием идей европейского Просвещения в отношении властей и имперской элиты к азиатским народам империи зримо нарастают ориенталистские мотивы. Ориентация на Европу не могла не привести к заимствованию европейского взгляда на Восток как культурно уступающий Западу. Цивилизационная деятельность среди казахов и прочих «диких» народов расценивалась как особая имперская миссия России, историческая судьба, предопределенная ее географическим положением[513]. Идеология Просвещения позволяла признать равными европейцам только оседлых мусульман, тогда как кочевники считались отсталыми, находящимися на более низкой ступени развития, народами, которые еще нужно цивилизовать[514]. К концу XIX столетия ориенталистский дискурс все заметнее влиял на российскую имперскую идеологию и сценарии власти[515].

В Европе имперская идея превосходства и главенства над азиатским и африканским миром получила символическое отражение в организации всемирных выставок, этнографических музеев, юбилейных торжеств и праздников по поводу коронаций монархов. Последние, по словам Э. Хобсбаума, напоминали триумфы императоров Древнего Рима. Торжественные демонстрации лояльности зависимых и покоренных народов выливались в поражающие воображение красочные военные парады: «сикхи в тюрбанах, усатые раджпутанцы, улыбающиеся, но сдержанные гурки, спаги и высокие черные сенегальцы олицетворяли мир варваров, призванных служить цивилизации»[516]. Британская империя в этих сценариях стремилась не только подчеркнуть свое могущество и тем самым сплотить нацию, но и продемонстрировать превосходство Запада над Востоком. Россия отчасти переносила эти сценарии власти на свои подмостки, демонстрируя могущество империи собственным подданным и окружающему миру, но при этом не оставляя надежд на «обрусение» своих инородцев. Таким образом, с одной стороны, российская власть должна была осознать и каким-то образом концептуализировать свой имперский статус, выработав комфортный для себя и остального мира образ. С другой стороны, власть должна была выработать соответствующий язык общения со своими нерусскими подданными, который помог бы им осознать все выгоды пребывания в империи и проникнуться уважением и почтением к своему новому отечеству.

В этой связи особенно важен церемониал коронаций, поскольку, являясь идеализированной моделью государственного устройства, он символически закреплял место каждого подданного в имперской политической концепции[517]. Идеологическое основание для присутствия инородческих депутаций на коронационных торжествах было заложено во время правления Екатерины II, так как именно тогда важным элементом государственной символики стал образ многонациональной империи. Прямые параллели с Римской империей призваны были возвысить Россию и ее монарха до статуса наследников высших ценностей классического Запада[518]. Именно ко времени правления Екатерины II относится появление первых по-настоящему просвещенческих проектов в отношении казахов, предполагавших имперское вмешательство в их административно-правовое и хозяйственное состояние[519].

Особую сложность представляет реконструкция «культурного языка» самих азиатских депутатов, представлявших казахское население в диалоге с империей вообще и на коронационных торжествах – в частности. Сложно увидеть их глазами то, какой представала для них Российская империя; сложно понять, как влиял на интерпретацию российского имперского текста имевшийся у них исторический опыт взаимодействия с Китайской империей и государствами Центральной Азии. Что прочитывали казахские представители в сценариях власти «Белого царя»[520], как принимали навязываемый им образ, как осмысливали впечатления от организованных для них «культурных экскурсий» в «цивилизацию», что транслировали, вернувшись на родину? Все эти вопросы чрезвычайно сложно поддаются анализу, поскольку империя стремилась монополизировать не только язык репрезентации, но и право оценивать успешность коммуникации в имперском пространстве[521]. И до сих пор история казахов в Российской империи остается по преимуществу историей, рассказанной «другими», с точки зрения соответствия «другой» культурной норме. В этом проявился колониальный аспект имперского дискурса, характеризовавшегося сложной динамикой отношений азиатских народов с Россией[522].