Несомненно, что в историческом поиске национальной идентичности крайней важен язык описания, на котором ведется этот поиск. Язык, при помощи которого современная казахстанская наука оценивает имперское прошлое, не столько обновлен современными теориями, сколько заимствован из раннего советского арсенала. Он оперирует такими понятиями, как «экспансионизм», «колониализм», «колонизационные процессы», «национально-освободительное движение». Если еще остаются некоторые сомнения, что СССР был колониальной державой, то по отношению к Российской империи оценки западных и казахстанских историков чаще всего однозначны, а возражения российских коллег воспринимаются как апологетика цивилизационной роли России. В такой оценке сочетаются два момента: нарастающая с начала присоединения к империи колониальная эксплуатация и подъем национального и социального протеста казахов. Между колониальной политикой и колонизацией, как правило, ставится знак равенства, объединяются в единый процесс вольнонародная, военно-административная, переселенческая и духовно-идеологическая колонизация[401]. В массово тиражируемых учебниках для школ и вузов (как, впрочем, и в большинстве научных изданий) подобные утверждения опираются на уже апробированные в прошлом тезисы о завоевании Казахстана (допуская, впрочем, вынужденность поиска покровительства со стороны России) и перманентной национально-освободительной/антиколониальной борьбе[402]. В этом можно видеть своего рода возврат к установкам историографии 1920-х -1930-х гг. с ее однозначно негативными оценками «колониального гнета» и неприятием даже промежуточной советской формулы «наименьшего зла». При этом антикапитализм как наследие марксистской идеологемы сохраняет свое влияние в постсоветской казахстанской историографии, определяя смысл и риторику антиколониального нарратива.

Наиболее распространенная в настоящее время историческая идеологема определяется следующим образом.

В начале XX в. территория Казахстана была одной из колоний России. Естественное течение этнического развития было прервано. Политическое устройство казахов было уничтожено, нарушено территориальное единство, затруднено формирование нации и единство культуры. Стало невозможным создание в то время общей экономики, ее инфраструктура складывалась в угоду интересам метрополии. Колониальное господство приостановило самобытное развитие этноса[403].

«В силу дальнейшего проникновения российских законов в Казахстан, – вторит С. Атушева, – происходила и деградация социально-политических институтов казахского общества, которые являлись наиболее оптимальными для условий кочевого скотоводства»[404]. Э. Валиханов заключает даже, что «в девятнадцатом веке – в начале двадцатого очень серьезно ставился вопрос о ликвидации всего казахского народа, так как, лишившись основных средств производства – земли и скота, народ неминуемо должен был погибнуть в результате этой политики»[405]. Начавшееся национальное пробуждение казахского народа и его государственности было прервано советской властью с ее тоталитарным режимом и массовыми репрессиями (даже геноцидом) в отношении казахов, особенно национальной интеллигенции.

Советская формулировка национально-освободительной борьбы несколько переопределяется в современных учебниках как «народно-освободительная война» 1824–1864 гг., которая закончилась тем, что «Казахстан превратился в русскую колониальную окраину»[406]. Ж.О. Артыкбаев предлагает даже рассматривать все национально-освободительные движения как «единый пример противостояния традиционной этносоциальной, хозяйственно-культурной модели общества не только колониальному гнету, но и новым капиталистическим веяниям»[407]. Таким образом, подчеркивается постоянство сопротивления колониальному господству империи, а борьба казахов за восстановление своего государства предстает как постоянная и нарастающая. Отсюда стремление зафиксировать и представить все формы проявления протеста. Будучи детализированными и сведенными вместе, они создают иллюзию наличия перманентного недовольства, в том числе и «русско-христианскими ценностями». Ислам в таком контексте предстает уже не просто как конфессия, но и как важный «этносберегающий фактор». Угнетаемые, но не смирившиеся – вот главный пафос истории казахов имперского периода. Поэтому она представляет собой не столько «историю подчиненных» (subaltern studies), сколько историю непокоренных, устремленных к независимости и созданию суверенного государства. Лояльные по отношению к империи казахи, следуя этой логике, только «прикидывались» противниками независимости[408].

Наряду со стиранием «белых пятен» в истории и преодолением прежних имперских и советских идеологем в массовое сознание внедряются новые мифологемы о некоем «золотом веке» степной государственности и культуры, особом уникальном вкладе кочевников-казахов в развитие других цивилизаций евразийского мира и «гармоническом характере социальных отношений у казахского населения Степи до насильственного включения его в состав Российской империи»[409]. Империя и ее агенты демонизируются, но при этом остаются какой-то аморфной обезличенной силой, действующей преимущественно как «грабители», «угнетатели» и «каратели». Следуя советской логике социального анализа, среди агентов империи упоминаются стоящие по другую сторону баррикад «царские сатрапы», корыстолюбивые чиновники, казачья верхушка, зажиточные крестьяне и некоторые предавшие свой народ представители казахской родовой знати.

В отдельных текстах казахских авторов все же можно обнаружить и более сложный и неоднозначно трактуемый образ «колонизатора», а колониальная политика не сводится только к административно-фискальному гнету, захвату земель, временной утрате государственности и приниженному правовому положению казахов. В них обращается внимание и на латентные формы колониализма, включавшие различные способы доминирования и подчинения, в том числе и через культуру, с акцентом (также с известным возвратом к ранней советской историографии) на «духовное порабощение», главными инструментами которого являлись русская школа и православные миссионеры[410].

Демонстрация «жертв» империализма и колониализма, представленная множеством примеров коварства завоевателей, создает выгодный контекст для объяснения исторических неудач кочевников. При этом описания российского колониализма отвлекают внимание от проблемы кризисного состояния самого казахского общества и кочевой экономики, что облегчало задачи имперской экспансии в этом регионе. Собственное техническое отставание компенсируется в этом дискурсе высокой духовностью народа и утверждением его культурного паритета, если не превосходства, с другими народами. Казахские культурные и государственные деятели встают в один ряд с мировыми образцами. Срабатывает своего рода «постимперский детерминизм», когда многие негативные явления современности оцениваются как имперское (или советское) наследие, а колониальное сознание зациклилось на «колонизуемом», упуская из виду «колонизатора», которого почти не видно, хотя он постоянно присутствует и действует. Имперские чиновники с их коррупцией, взяточничеством, военными методами управления действительно «способствовали разложению менталитета казахского народа», но при этом упускается из виду, что и традиционное общество привнесло в их бюрократический этос нечто такое, что было принято и адаптировано, а затем получило нарицательное наименование «ташкентцев». Порожденный русской литературой «критического реализма», этот образ был стереотипизирован и воспринят современными казахстанскими исследователями. «Центр» в известной мере уступил место «периферии» [411], а «угнетенные» (по крайней мере, те, кто посчитал себя их наследниками) получили право заявить о себе, и их голос возвысился настолько, что повествовать от имени империи в Казахстане стало не просто трудно, но и неполиткорректно, дабы не быть заподозренным в защите колониализма и империализма. Некоторые влиятельные казахстанские историки воспринимают государственный суверенитет как время «исторического реванша», когда они, как представители бывших «подчиненных» и «молчавших»[412], получили право говорить (используя известный афоризм Гаятри Спивак[413]) в надежде быть услышанными как своим народом, так и другими, но главное – властями, на которые они рассчитывают. Этим в значительной мере объясняется целенаправленная национальная политика, которая включает признание политических, социальных и культурных «травм» народа, проявлений «уязвленного» самосознания, требований «справедливых» компенсаций, сохранение комплекса «внешнего врага» (джунгары, китайцы, русские и проч.) и догоняющего социально-экономического развития. Отторжение имперского и советского прошлого замещается поисками новых внешних моделей и ориентиров, будь то Турция или США. При этом Россия остается близким геополитическим «соседом», сохраняя приоритет в восприятии казахов, ограниченном полюсами притяжения и отторжения.