Если для казахстанских политиков и историков «колониальность» Казахстана в прошлом – аксиома и императив, то для их российских коллег это все еще дискуссионная проблема. Так, один из современных российских историков В.В. Трепавлов, авторитетный исследователь кочевых народов в Российской империи, продолжает настаивать на неколониальном статусе казахов в ее составе, а затем и в составе СССР[414]. На схожих позициях стоят и некоторые другие российские исследователи Центральной Азии [415].

В постсоветский период на фоне историографического бума в Республике Казахстан в Российской Федерации не вышло почти ни одной крупной работы по истории Казахстана в составе империи. Это особенно заметно на фоне значительного подъема имперской проблематики в целом[416]. Российские историки ощутимо утратили контроль над производством знаний о прошлом этого региона. На фоне возросшего интереса к казахской истории американских, европейских, китайских и японских исследователей ситуация выглядит еще более удручающей[417]. В российских учебниках казахская тема практически отсутствует. История Казахстана в России застряла в дисциплинарной номенклатуре где-то между «отечественной» и «всеобщей» историей. Современный российский школьник и даже студент не найдет в своих учебниках почти ничего, что бы относилось к истории казахов, помимо краткого изложения факта «вхождения» в состав Российской империи Киргиз-кайсацкой орды в середине XVIII столетия и редких упоминаний казахов в период завоевания Средней Азии. С момента «присоединения» казахи растворяются в общем потоке российской истории, так как не доставляют империи ни значительных выгод, ни особых хлопот. События, значимые для казахстанских историков, не являются таковыми для их российских коллег. «Казахский вопрос» не стал референтным в ряду других имперских вопросов, оставаясь в известной мере «забытой» темой как для политиков, так и для историков. Казахи Российской империи, за некоторыми исключениями, продолжают интересовать преимущественно этнографов; даже востоковеды нечасто обращались к их истории и культуре. «Российский Восток», с точки зрения имперского центра, локализовался несколько южнее и дальше – в Центральной Азии и в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

При этом формально современная российская историческая наука претендует на изучение всего постимперского и постсоветского пространства, институционально «приписывая» его к области своей «отечественной истории»[418]. В частности, в отношении Казахстана Москва и Санкт-Петербург продолжают позиционировать себя не только как влиятельные центры международной науки, но и культурно близкие соседи по научному пространству, что должно давать им преимущество в возрастающей конкуренции с учеными Запада и Востока. Региональные центры в Оренбурге, Омске, Новосибирске, Томске и Барнауле[419] пытаются заполнить возникшую брешь за счет приграничных научно-образовательных контактов, но они до сих пор никак не институционализированы, демонстрируют невысокий уровень координации, основанной преимущественно на личных связях, случайность научных мероприятий и изданий. Однако казахстанские ученые, получившие подготовку и признание в российских научных центрах, остаются влиятельной интеллектуальной группой, сохраняя присутствие «там» и «здесь». Собственные казахстанские места научной социализации все еще не воспринимаются в России как самодостаточные, способные к самостоятельному производству теоретического знания. В глазах российских коллег они несут на себе, пусть и мнимую, печать провинциальности и научной автаркии. При этом поддерживается своеобразное «историческое право» России на лидирующее культурное влияние в осмыслении общего прошлого (вне зависимости от его оценок), развитие интеллектуальных связей и даже своеобразный культурный и образовательный патронаж бывшей «метрополии» над бывшей «колонией». Но и освободившиеся «колонизованные», слегка раздражаясь на атавистические проявления патерналистской надменности, тем не менее смотрят на свою бывшую «метрополию» как на пространство, где они могут претендовать на особо приближенный статус. Описанная ситуация с характерной для нее внутренней напряженностью способствует сохранению остаточной научной целостности постимперского (или постсоветского) пространства, которое уже разделено государственными границами.