Дастин Дж. Бёрд
В статье предложено исследование влияния философии религии Фридриха Ницше, в особенности его взглядов на ислам и мусульманство, на исламскую политику Третьего рейха. Из научно-популярной ориенталистской литературы колониальной эпохи Ницше вынес представление о том, что у ислама нет сходства с христианством, особенно в сфере общественной этики. Он считал ислам «мужской», агрессивной и «жизнеутверждающей» религией, подходившей Европе больше, чем христианство. В свою очередь Гитлер усвоил взгляды Ницше на ислам, грезя о том, как в будущем германский ислам станет несокрушимой силой во всем мире. Ницшеанское восприятие ислама Гитлером привело последнего к убеждению в том, что мусульмане разделяют антисемитизм Третьего рейха, что стало причиной его дружелюбного отношения к ним.
Говорят, существовал автомат, умевший выигрывать любую партию в шахматы, реагируя на каждое движение противника ответным ходом. Он был сделан в виде куклы в турецком одеянии с кальяном во рту, сидевшей перед шахматной доской на большом столе. Множество зеркал, установленных рядом с ней, создавали иллюзию, что стол прозрачный и под ним никого нет. В действительности внутри сидел маленький горбун, мастерски игравший в шахматы и управлявший рукой куклы с помощью веревочек, как марионеткой. Можно представить философский аналог этому изобретению. Кукла по имени «исторический материализм» должна была побеждать всегда и всюду. Она легко может подойти каждому, если будет выполнять функции теологии, которая на сегодняшний день, как мы знаем, стала настолько мудрой, что практически исчезла из виду.
Приведенная выше метафора взята из «Философии истории» современника и непримиримого противника Третьего рейха Вальтера Беньямина. В нашем обсуждении философского ориентализма мне хотелось бы привлечь внимание читателя к двум положениям Беньямина. Во-первых, к тому, что в эпоху Ницше и последовавшего за ней Третьего рейха теология или религия в западной Европе стала настолько одиозной и отвратительной, что была вынуждена скрываться под маской исторического материализма. Это убеждение Ницше разделяет вместе с Айн Рэнд и Гитлером, усмотревшими в морали христианства и большевизма/марксизма рабскую озабоченность слабыми, то есть теми, кто заслуживает не заботы, но осуждения. Во-вторых, Беньямин представляет некую революционную теологию в образе турка. Для Ницше и многих из его соотечественников-ориенталистов турок воплощал мусульманина как такового. Они полагали, что для христианской и в целом европейской цивилизации нет большей исторической угрозы, нежели агрессивная экспансия Османской/Исламской империи. Теология, как исламская, так и христианская, укорененная в профетической озабоченности страданиями масс, «стада», по выражению Ницше, представляет собой глубокий источник мотивации постоянной борьбы против обладающих властью, безжалостных и рабовладельцев, феодалов и буржуазного правящего класса человеческой истории. Буржуазная европейская цивилизация остро чувствовала угрозу, проистекавшую для нее от исторического материализма, смешанного с исламом; по Европе действительно бродил призрак, но он был много хуже светского коммунизма.
Вряд ли что-то доставило бы Ницше большее удовольствие, чем зрелище того, как исламское движение грозит низвергнуть альянс ненавистной буржуазии и христианства в Европе XIX столетия. Но к исламу его концепция имела мало отношения. Его понимание ислама было результатом некритического прочтения ориенталистских описаний мусульманского мира и исламской традиции[713]. Ницше не заметил ключевых ценностей ислама и особенностей исламской традиции, относившихся к деятельности пророка Мухаммада, его сподвижников и праведных халифов, а также потомков Мухаммада (араб, ахл ал-байт), поскольку они обычно упускались или искажались современной ему ориенталистской литературой. Из стихов, написанных Ницше о мусульманах, Ближнем Востоке и Мухаммаде, совершенно ясно, что у него сложилось эссенциалистское представление об исламе, лишенное какой-либо конкретики. В сознании провозгласившего себя Антихристианином философа это было лишь отвлеченное общее понятие, воплощение «Другого», но отнюдь не конкретная религиозная традиция со своей историей, героями и ценностями. Его понимание ислама говорит нам не столько о самом исламе, сколько об антагонистическом отношении Ницше к Европе, христианству и тому, что он называл «рабской моралью». По сути, восприятие Ницше исламской традиции тождественно тому, что философ Теодор Адорно называл «мыслью об идентичности»; Ницше сконструировал искусственное представление об исламе, исламских представлениях о себе и мусульманском сообществе (араб, умма), а также исторической памяти пророка Мухаммада. Говоря о Холокосте в своей «Негативной диалектике», Теодор Адорно отмечает, что «Освенцим подтвердил то, что философема чистой идентичности[714] приводит к смерти». В некотором смысле ницшеанская конструкция чисто эссенсиалистской мусульманской идентичности представляет их в рамках данной единичности, которая неистово отрицает каждый момент единичности – мусульмане при всем своем многообразии принимают облик единого мусульманина (нем. der Muselmann), равно как и евреи Европы заняли в его концепции образ иудея (нем. der Juden). Смерть, напоминает нам Адорно, является результатом такой концептуализации, поскольку подчиняет все моменты индивидуальной жизни эссенциалистско-единичному понятию. Все мельчайшие моменты, касающиеся ислама, микроуровень существования каждого верующего, стерты по причине жесткого внешнего навязывания ложной идентичности. Признавая ислам, Ницше рисовал его себе как противоположность христианства, создавая ошибочное представление об исламе как незаконном и неправильном для христиан «Другом», полностью отрицая любые общие корни исламского и христианского богословия, священной истории, этики и проч.
Для того чтобы не совершить вслед за Ницше той же серьезной ошибки, сведя сложный феномен исламской цивилизации к простому и однозначному понятию, нам необходимо исследовать характеристики, которые он приписывает религии, явленной в откровении пророку Мухаммаду ибн Абдаллаху. Но до того нам необходимо исследовать вопрос, почему Ницше так относился к исламу. Это объяснит, почему он пытается выявить сущность ислама, используя редукционистскую концепцию «позитивной семитской религии», как «Другого», находящегося в оппозиции к христианству.
В сочинении 1882 г. «Веселая наука» Ницше выводит безумца, заявившего о том, что «Бог умер и не воскреснет! И мы убили его!»[715]. По иронии судьбы этот безумец выведен в его трактате единственным здоровым человеком: торговцы смеются над ним, не понимая, что это именно они, то есть гражданское общество, убили Бога. В этот момент теологического отчаяния безумец предсказывает кризис веры, который назревает в европейском обществе; эпоха секуляризма, с ее наукой, современным национализмом, атеизмом и рыночной экономикой, превратила существование Бога, связующее весь мир, в недоказуемое верование. Для Ницше вопрос состоит в том, как может человек продолжать верить в сострадательное, всезнающее и всемогущее существо перед лицом научного знания, постоянного ужаса и страданий человечества? Современность, если это что-то доказывает, есть безбожие мира, в котором ценности и принципы, основанные на религиозной морали, больше уже не имеют абсолютного значения, ценности и истины. Чтобы пояснить это, Хайдеггер объясняет тезис Ницше о смерти Бога следующим образом:
Понятие «“Бог” во фразе “Бог мертв”, если продумывать его по его сущности, замещает сверхчувственный мир идеалов, заключающих в себе цель жизни, что возвышается над самой же земной жизнью, и тем самым определяющих ее сверху и в известном смысле извне. Когда же начинает исчезать незамутненная, определяемая церковью вера в Бога, а в особенности ограничивается и оттесняется на задний план вероучение, богословие в его роли задающего меру объяснения сущего в целом, то в результате этого отнюдь не разрушается еще основополагающий строй, согласно которому земная, чувственная жизнь управляется целеполаганием, заходящим в сферу сверхчувственного»[716].
Однако для Ницше то, что достойно сожаления, не может быть откровением; мир все еще должен найти спасение, но оно не должно было быть укоренено в эсхатологическом желании уйти от земной жизни. Человечество со всей своей жестокостью, хрупкостью, слабостью и естественной агрессивностью должно искать свой собственный путь, пробираясь сквозь грязь истории; человечество больше не может жить в надежде, что некое существо или событие вселенского масштаба спасет его от него самого – люди должны искать свой собственный способ жить в этом мире, в котором больше не ощущается присутствие Бога (греч. parousia, «присутствие Бога»). Ницше не только настаивает на том, что современная Европа признает недостаток Божественного провидения, но и на необходимости радикального разрыва со своим христианским прошлым и восстановления морали, укоренной в принципе «утверждения жизни», который признает присутствие и неизбежность аристократического закона природы.
В рамках глобального проекта по переоценке ценностей, связанных с христианской традицией, Ницше пишет свою последнюю работу «Антихрист. Проклятие христианству» (1988), в которой отмечает, что «нечего приукрашивать христианство – оно вело борьбу не на жизнь, а на смерть с высшим типом человека, оно предало анафеме все основные его инстинкты и извлекло из них зло – лукавого в чистом виде: сильный человек – типичный отверженец, «порочный» человек. Христианство, по его мнению, принимало сторону всего слабого, низкого, уродливого; свои идеалы оно составило по противоположности инстинктам сохранения жизни, жизни в силе»[717].
Ницше понимал христианскую мораль, основанную на учении Иисуса из Назарета, как декаданс, извращающий природу человека, который, абстрагируясь от христианской идеологии, следовал бы голосу своих природных инстинктов. В этом случае именно превосходство хищника над жертвой могло бы привести к существованию сильного, преуспевающего и прекрасного сообщества людей. По воззрениям Ницше, природа естественным образом отсеивает слабых среди людей, так же, как она это делает в растительном и животном мире. «Сила власти», которая не подавлена христианским преклонением перед слабостью, добродетелью сострадания и самой идеей жертвы, нашла бы свое максимально полное выражение в сильном человеке, обладающем волей и интеллектом. Это не Божьи «избранники», которые будут спасены в кальвинистской теологии, а избранники благодаря своему таланту, природе и воле, которая поднимет их над стадом в земном раю. Мораль могущественного, безжалостного, жестокого хищника истории – это «господская мораль», поскольку предполагает мужские добродетели власти, храбрости, борьбы и гедонистических наслаждений, и это социальный дарвинизм в чистом виде[718]. Тем не менее Ницше обвиняет христианство в искажении истинной природы человечества путем навязывания «рабской морали», морали, которая существует только для того, чтобы служить интересам стада, то есть тем людям, которые не обладают личной властью, доблестью и стремлением к процветанию. Стадо представляет собой сообщество бараноподобных людей, испытывающих острую необходимость в сильном вожаке, не способных думать самостоятельно, не умеющих обеспечить себя, лишенных каких-либо талантов к жизни, которые часто обращаются к религии как способу избежать своего жалкого существования.
По причине своей слабости, как физической, так и умственной, стадные люди «отреклись от свободы» и добровольно отождествились с безличной массой. Власть и безопасность стада – в массе, а благодаря таким религиям, как христианство, таким политическим структурам, как демократия, таким политическим философиям, как марксизм и ленинизм, стадо становится способным политически обессилить сильных духом людей и навязать им идеологию посредственности. Для Ницше великий кризис веры в Европе является подходящим случаем для внедрения господской морали в постхристианскую цивилизацию – дать Европе новую жизнь после смерти Бога. Конец христианства, принятие смерти Бога и упразднение христианской морали готовит почву для воскресения языческой морали, естественной морали. Acta estfabula, plaudite![719]
Однако идеальная установка Ницше на переоценку европейской моральной системы не была полностью осуществлена; буржуазное общество номинально все еще оставалось христианским, формально все еще признавалось существование Бога и легитимность христианской морали, даже если усиливающаяся рыночная экономика не практиковала этого. Несмотря на то, что антихристианский призыв ознаменовал расцвет постхристианской эры, буржуазное общество не захотело отступиться от религии, поскольку она дает возможность манипулировать четвертым сословием (пролетариатом), легитимизируя саму власть, как это было и в другие эпохи. Тем не менее для Ницше эта жалкая неспособность найти смелость отказаться от религии была слабым местом его философии. Великим разочарованием и источником негодования для Ницше было то, что современное европейское общество не может сбросить свой христианской багаж, при этом абсолютно неважно, насколько сильно эта религия повредила Европе и лишила ее присущей ей величественности. Не имеет значения, как часто буржуазное общество каждым своим словом, каждым своим поступком делало из Иисуса лжеца, они не пожелали отказаться от предлога, что они «христианское» общество. Ницше открыто сказал, отчего они отказались: оттого, что Христос и новый капиталистической дух времени абсолютно не совместимы.
Несмотря на то, что Хайдеггер видел в Ницше наиболее религиозного из всех религиозно настроенных людей своего времени в Европе, его воображение часто захватывало другое понимание религии[720]. Ислам, другая мировая религия, послужила Ницше устрашающим образом «Другого», которого он заклинал терроризировать Европу. Если, прибегнув к метафоре, мы скажем, что Ницше хотел «философствовать с кувалдой» в руках, то ислам стал для него той теологической наковальней, к который он пытался приковать европейскую чувствительность как религии, так и своей собственной истории. Ислам, призрак, который действительно преследовал Европу, стал одним из средств философского арсенала Ницше. Но почему Ницше приспособил на роль оппонента Европы религию пророка Мухаммада, разделявшую с иудаизмом и христианством одни и те же богословские корни и моральные принципы? Какие представления о «религии покорности [Богу]» (ислам) позволили Ницше поверить в то, что ислам абсолютно враждебен христианской морали?
Как было сказано ранее, источники представлений Ницше об исламе могут находятся в ориенталистской литературе колониальной эпохи. Ориенталисты нередко понимали ислам как религию по природе своей насильственную, женоненавистническую, агрессивную, сладострастную, если не гедонистическую, иными словами, как религию, обладавшую всеми качествами, противоположными призыву к ненасилию и смирению в христианской благой вести. Ориенталисты нередко изображали ислам не только наиболее крайним еретическим проявлением христианства, но и его злым незаконным двойником, своего рода мусульманским Каином христианского Авеля. Ярая исламофобия дожила у некоторых ориенталистов до начала XXI столетия, когда после террористических атак 11 сентября 2001 г. в Америке была налажена целая индустрия производства антиисламской литературы. Ислам стал рассматриваться как сила, стоящая за убийством невинных американских граждан. Тем не менее, читая ориенталистскую литературу, Ницше почувствовал царивший в ней дух (нем. Geist) осуждения. Ислам был для ориенталистов не только привлекателен, но и опасен, деструктивен и презренен. Отклик таких настроений можно заметить в выступлении папы римского Бенедикта XVI в Регенсбурге в 2006 г., когда он процитировал характерное исламофобское высказывание византийского императора Мануила II Палеолога: «Покажите мне, что нового принес Мухаммад? Вы найдете у него только зло и варварство, вроде его повеления распространять проповедуемую им веру мечом».[721]
То, что ориенталисты презирали в исламе, Ницше принял и восхвалял как высшие по сравнению с христианскими и необходимые западному обществу устои. В ориенталистском сознании страх перед исламом приводит к ненависти в отношении мусульман, поскольку мусульмане завоевали не только христианский Ближний Восток, это была экзистенциальная угроза всему христианскому миру, сохранявшаяся до эпохи Просвещения. Ориенталистский проект призван не только показать превосходство христианства, его теологии и цивилизации над мусульманским Востоком, но и возвестить христианскому миру об опасностях, которые несет с собой ислам. Именно поэтому в отношении «восточного» и, в частности, мусульманского мира в Западной Европе издавна укоренились дикие образы Востока в целом и мусульманского мира в частности. В его представлении Ближний Восток – мир чувственных желаний, сексуальной разнузданности и варварского женоненавистничества, всех наклонностей, что подавлены христианской моралью. Такой образ ислама, пусть и не имеющий ничего общего с действительностью, вызывал в Европе подспудное восхищение. Ненависть к собственной (христианско-буржуазной) традиции, заставившей отказаться от своего животного «я», была перенесена на тех, кто предположительно жил такой жизнью. Цивилизация, как христианская, так и буржуазная, в моральном отношении была права, но она не допускала свободного выражения всех аспектов человеческой жизни. Буржуазное христианство представляло собой гиперактивное «сверх-я», и ориентализм ненавидел мусульман за это.
Присущее европейскому массовому сознанию негативное отрицание ислама послужило причиной влечения Ницше к религии. Ориенталистская литература его времени, изображающая ислам как религию, избравшую право сильного навязать свою волю слабым массам, погрязшим в гедонистических излишествах, манила Ницше и дала ему необходимый интеллектуальный материал, из которого он вылепил свой собственный образ ислама.
Ницше сочинил идеал религии, противостоящей женственной слабости и стадной природе христианства. Его версия ислама, очищенная от авраамических параллелей с христианством, была чистейшей абстракцией. Исламу Ницше были присущи: 1) маскулинность, означавшая отказ от сострадания и жалости к слабым, 2) право сильного властвовать над слабым, 3) воинская этика и 4) утверждение жизненности, символом чего для него служил Дионис (Вакх) – бог вина, любви и музыки.
Для Ницше ислам по существу отрицает женственность, присущую христианству, иными словами, отрицает утвержденное христианством благородство страдающего индивида, ценность всей жизни, достоинство всех человеческих существ, больных, слабых, мертвых. Ницше рассматривает эту заботу о тех, кто не заслуживает заботы, как слабость христианства, которая из ничтожного делает ценность, а из извращенной природы – добродетель: в естественном мире слабый должен погибнуть, в то время как христианская эсхатология искажает это требование, утверждая, что «последние будут первыми, а первые – последними» (Мф, 20:16). Именно слабые и нищие наследуют землю, а богатые и сильные уже сейчас вознаграждены, и это их единственное воздаяние. Для Ницше это – не что иное, как желание бессильного, проекция их сокровенных желаний взять реванш над сильными.
Поскольку обездоленные и слабые не могут взять реванш в земной жизни, то надеются получить его в жизни загробной. В этом отношении христианство утешает слабых и беспомощных, привлекая их ложными, по мнению Ницше, надеждами на вечную жизнь, в которой их ненависть к одаренным, талантливым, преуспевающим и сильным будет уравновешена существом более талантливым, могущественным и изобилующим добродетелями, самим Богом. Бог стоит на стороне слабых, как учит Евангелие, но в человеческой истории природа стоит на стороне сильных. Для Ницше эсхатологические надежды христианства на искупление и избавление от природы и истории – не что иное, как бесплодные утешительные мечтания: они дают несчастным верующим надежду на то, что убийцы, насильники, угнетатели не восторжествуют над своими невинными жертвами и подлинная справедливость будет восстановлена в будущей жизни.
Понимание Ницше ислама прямо соответствует его оценке декадентской сущности христианской морали. Ницше ошибочно полагал, что ислам предпочитает мужественность, не обращая внимания на жертвы, но прославляя силу и стойкость победителя. Его понимание ислама включало в себя идею завоевательной энергии, доминирования и воинской этики, без какого бы то ни было сочувствия и милосердия Божия, призывом к которым начинается каждая сура Корана[722]. Действительно, в отдельные периоды своей истории мусульманские общества были пропитаны военными ценностями и с успехом вели вооруженную борьбу с иноверцами. Но при этом военная экспансия не опиралась на постулаты Корана и пример Мухаммада и первых мусульман, запечатленный в сунне Пророка. Недопустимым анахронизмом было бы представлять Мухаммада презиравшим слабых шовинистом. Многочисленные примеры из хадисов говорят о его заботе о сиротах, вдовах, рабах и невинных жертвах раннего мусульманского сообщества. Для постоянного воспроизводства исламофобии всегда было важно представить Мухаммада воплощением чистого зла. Для мусульманской же традиции и мусульманского сообщества он был и остается совершенным человеком (араб, ал-инсан ал-камил), демонстрирующим величайшее сочувствие в отношении тех, кто оказался на обочине истории. Для мусульман Мухаммад является образцом для подражания, наилучшим примером таких добродетелей, как соучастие, милосердие, справедливость и жалость.
Ницше не смог признать, что ислам, наряду с христианством, обладает внутренне присущей негативностью. В основе обеих традиций, христианской и исламской, лежит стремление к отрицанию метафизики того, что является причиной: несправедливое, деспотическое, неравноправное и низменное существование классового неравенства, расового превосходства, женоненавистничества, лежащих в самом сердце аристократического закона природы. Смысл этого связан не с примирением верующего с несправедливым и жестоким миром, но скорее с тем, чтобы обострить страдания человека в этой жизни, превратить его в чужестранца в этом мире и заставить отказаться от его голгофической истории (Ср.: Коран 42:42; Римл. 12:2). Достаточно вспомнить последнюю проповедь Мухаммада, чтобы почувствовать привкус радикального эгалитаризма и приверженность равенству и социальной справедливости:
«Человечество происходит от Адама и Евы. Араб не выше неараба, равно как и неараб не выше араба; белые не выше черных, черые не выше белых; существует только одно превосходство в набожности и добродетели. Знай, что каждый мусульманин – это брат любому другому мусульманину и что мусульмане – это единственное братство. Нет ничего законного для мусульманина, что принадлежало бы другому, до тех пор, пока оно не будет отдано свободно и добровольно. Следовательно, не будь несправедлив»[723].
Параллельные места несложно обнаружить в ранней христианской традиции. Не нужно вчитываться в Священное Писание христиан, чтобы обнаружить в нем пророческие изречения, выражаясь языком Ницше, «рабскую мораль»:
«Послушайте вы, богатые: плачьте и рыдайте о бедствиях ваших, находящих [на вас]. Богатство ваше сгнило и ваши одежды изъедены молью. Золото ваше и серебро изоржавело, и ржавчина их будет свидетельством против вас и съест плоть вашу, как огонь: вы собрали себе сокровище на последние дни. Вот плата, удержанная вами у работников, пожавших поля ваши, вопиет; и вопли жнецов дошли до слуха Господа Саваофа. Вы роскошествовали на земле и наслаждались; напитали сердца ваши, как бы на день заклания» (Иак, 5:1–5).
Обе традиции зародились первоначально как критика политико-экономической ситуации на Ближнем Востоке, легитимизированной языческими жрецами в Аравии и иудейским священством, сотрудничавшими с оккупантами и защищавшими интересы правящей верхушки, на корню пресекающими всякую попытку освобождения. Ситуация эта напоминает противостояние между церковными консерваторами и новаторами в сфере теологии в Новое и Новейшее время. С исламской и христианской точек зрения, и Мухаммад, и Иисус отрицали «позитивную религию», любую религиозную традицию, которая поддерживает или легитимизирует status quo и все связанные с ним несправедливости. С точки зрения критического богословия, позитивная религия примиряет индивида с ужасами и страданиями этого мира, другими словами, с классовой борьбой, гендерными проблемами, войнами, нищетой и т. д. Как в свое время объяснил Маркс, заимствовав эту идею у Гегеля, а тот – у Канта, религия не просто утешает обиженных в этом несправедливом мире, но она также может обострить сознание этого или наоборот, притупить. Пророческая вера, то есть религия, которая превращает индивида в неприспособленного к этому миру человека, является религией, выражающей свою негативность. В то время как религия, которая учит мирно переносить страдания от рук своих угнетателей, есть не что иное, как опиум для народа, о чем предупреждал Маркс.
Равным образом, религии пророков могут обращаться в свою противоположность и становиться средством подавления, угнетения и защиты неправедной власти. Религия любви, провозглашенная Христом, стала верой крестоносцев, а религия справедливости и сострадания, провозглашенная Мухаммадом, была переосмыслена организаторами терактов, совершенных 11 сентября 2001 г. Из процитированной выше работы Вальтера Беньямина вытекает, что не только теология может легитимизировать исторический материализм или обеспечить для него источник мотивации, но и исторический материализм однажды может превратиться в религию масс в своем противопоставлении господам, феодалам, аристократам и буржуазии. Как говорит Беньямин, негативность, внутренне присущая авраамическим религиям, очень часто преобразуется в позитивную идеологию, которая скрывает классовые, расовые, гендерные и национальные интересы. В экзистенциалистском вакууме значения гражданское общество породило человека потребляющего (лат. homo consumens): мир и индивидуума как товар, предмет потребления и рынок – способ бытия заменяется образом бытия как средства компенсации за уменьшение смысла капиталистического общества, определяемого фразой «Бог мертв»[724]. Более того, религия не может отказаться от социальности. Перед лицом бессмысленного общества, века и существования, где государственное устройство и экономика управляемы незащищенной властью, эсхатологические мечтания могут стать нормой, как стремление к абсолютной справедливости в земном мире. Изменение земного мира, к чему призывает философов Маркс в своих «Тезисах о Фейербахе»[725], становится исключительным правом и обязанностью мессии, которого с нетерпением ждут. Но для пророческой религии ожидание недостаточно: необходимо развивать и привлекать форму радикальной теории и практики. Вальтер Беньямин справедливо отмечает, что «как любое предшествовавшее нам поколение, мы обладаем слабой мессианской силой, силой, к которой имеет претензии прошлое»[726]. Верующий, так же как и марксист, не может покориться эсхатологическим надеждам, но должен задействовать здоровую критику и революционную практику в этой жизни – «слабая мессианская сила», которой они обладают, должна быть задействована.
Ницше, по-видимому, упустил из виду, что ислам, как и христианство, по сути, выражает протест против сверхчеловеческого (нем. Übermensch) общества, отрицая право хищника убивать свою жертву. Обе религии обращены к угнетенным: нищим, убогим, сиротам, вдовам, больным, несчастным, всем тем, кого Ницше рассматривает как разновидности недочеловека (нем. Untermensch). Это социальное послание ислама столь часто умалчивалось в ориенталистской литературе, что мы с трудом можем обвинять Ницше в его незнании. Тем не менее, общие пророческие корни как христианства, так и ислама наделяют эти религии особой чертой – озабоченностью тяжелым положением и борьбой «недолюдей». Если в исламском мировоззрении и есть роль сильного, то это роль защитника и опоры угнетенных, подобно тому, как Аллах – защита и опора всего человечества, включая и Übermenschen. С точки зрения социального вероучения ислама, наиболее уязвимые люди в обществе – залог божественного, и власть имущие будут осуждены в Судный день в соответствии с тем, как они обращались с ними. Другими словами, бедные, голодные и обиженные природой и обществом являются испытанием для тех, кто может действовать от их имени. Следуют ли они образу Мухаммада и утверждают сострадание и милосердие в своем обществе, или они усиливают страдание, которое и так уже в избытке присутствует в человеческом обществе?
Кораническая концепция справедливости связана с принципом воздаяния (араб, кисас). По шариату мусульмане имеют право на месть или компенсацию за ту несправедливость, которая была совершена в отношении них. Но равным образом верно и то, что Мухаммад подвигал мусульман прощать тех, кто оказался неправ в их отношении, если их сердце позволяет им это сделать. Недаром Мухаммад простил жителей Мекки, которая была завоевана мусульманами в 630 г. В Коране сказано:
«О вы, которые уверовали! Предписано вам возмездие (кисас) за убитых – свободный за свободного, раб за раба, женщина за женщину. Если убийца прощен родственником убитого – своим братом по вере, – то убийце следует поступить достойным образом и уплатить достойный выкуп. Это – облегчение вам от вашего Господа и милость. Атому, кто преступит [эту заповедь] после разъяснения, – мучительная кара» (2:178).[727]
Возмещение в этом случае измеряется в соответствии с тем ущербом, который был нанесен злоумышленником; оно не может переступить границы справедливого наказания, соответственно жестокости самого преступления, поскольку иначе оно могло бы породить только еще одно преступление. Виновный имеет право ждать наказания в рамках справедливости. Прощение, когда есть полное право на воздаяние, не является качеством сверхчеловека; это свойство тех, кто отказался от «аристократического закона природы» как способа-бытия-в-мире.
Тем не менее, согласно Ницше, определять форму наказания – есть прерогатива сильного. Он определяет необходимость или предпочтительность наказания в соответствии со своими предпочтениями, даже применительно к тем, кто не совершил никакого преступления, кроме того, что был недочеловеком; общество или индивид не имеют права ставить под вопрос мудрость наказания сверхчеловека. Это аристократический закон природы, который узаконивает действия сверхчеловека, а не законную концепцию справедливости преступления и наказания. Более того, именно воля сильного обеспечивает ему легитимность в его поступках, поскольку именно его воля позволяет ему преодолевать слабость, ограничения и порочность. Но если ницшеанская философия воли верна, то принцип возмездия, который ограничивает силу сильного, должен был бы интерпретироваться Ницше как несправедливое ограничение, накладываемое на сильного законной системой, которая отражает волю слабого, стада и недочеловеков. Просто принцип возмездия никогда не обсуждался в востоковедной литературе, которую он читал, а значит, это помешало ему создать более или менее адекватное представление об исламе. Ницше, по-видимому, совершенно не представлял себе, как ислам относится к насилию в обществе.
Непосредственный опыт и чтение текстов Писания сформировали представление Ницше о христианстве. В представлениях об исламе он руководствовался не Кораном или хадисами – у нас даже нет доказательств того, что он вообще был знаком с ними. Его источниками здесь были исключительно научно-популярные версии колониальной ориенталистской литературы. Совершенно произвольно он сравнивал идеалистические учения Иисуса и ранней церкви с конкретным опытом мусульманского мира; опытом, часто воплощавшим ценности, которые Ницше приписывал сверхчеловеку: мастерство в сражении, сила в обществе, индивидуализм, безразличие к слабым и обездоленным, волевое утверждение жизни. Возникает ощущение, что Ницше испытывал благоговейный трепет перед историей ислама, совершенно не сознавая того, что эта история часто вовсе не отражает сути религиозных основоположений ислама. Такая методологическая ошибка стала причиной столь положительного утверждения ислама со сторон Ницше, создавшего образ ислама как сверхчеловеческой силы против христианской немощи.
Наряду с Мартином Хайдеггером[728] Ницше считают философом, наиболее связанным с политической и моральной философией Третьего рейха. Однако Ницше никак не виноват в том, что его сестра Элизабет Фёрстер-Ницше сделала с его философским наследием; если сам Ницше был склонен к социал-дарвинизму, то она просто превратила его философию в подручную для фашизма идеологию[729]. Гитлер, поклонник Артура Шопенгауэра, скорее всего, никогда не изучал детально работы Ницше и, по меньшей мере, был поверхностно знаком с нацистской версией ницшеанской философии сверхчеловека, которая превратилась в теорию расового превосходства в отличие от превосходства воли; в нацистской Германии сверхчеловек был уже не индивидом, который смог возвыситься над ограничениями своего собственного бытия, разорвать цепи условной морали, которая препятствовала ему реализоваться в этом новом безбожном мире, а идеологией арийского и, в частности, германского коллективного расового превосходства. В нацистской версии ницшеанских работ индивид уже не находится в центре, сверхчеловеческой расой и нацией становится немецкий народ. В некотором смысле философия Ницше становится философским оправданием национал-социалистической расовой политики, несмотря на тот факт, что работы Ницше полны презрением ко всему германскому и антисемитскому, включая вагнеровский национализм и его обращение к тевтонской мифологии. Ницше открыто показал, что он полностью отрицает непримиримый антисемитизм своей сестры и ее мужа Бернарда Фёрстера, поскольку он основан на иррациональных и неисторических допущениях о еврейском народе. Более того, Ницше редко говорит что-либо хорошее о коллективном, поскольку всё, что связано с массой, представлялось ему выражением стадного чувства; его философия была напрямую связана с волей индивида, который торжествует над обстоятельствами, но отнюдь не с волей нации, рас или цивилизаций. Тем не менее благодаря умелому редактированию, компиляции и другим махинациям с текстами Ницше Третий рейх сумел преобразовать его философию в идеологию антисемитизма и прославления германской нации[730].
Но одним аспектом философии Ницше, который Гитлер, кажется, заимствовал полностью, была его концепция исламской религии как «Другого» по отношению к христианству. Как и многие другие «правые», Гитлер увидел в большевизме светскую версию еврейской коллективистской морали. Несмотря на свой католицизм, Гитлер не мог не критиковать исторических и моральных связей христианства с иудаизмом, полагая, что христианство в прошлом играло в Римской империи роль, подобную большевизму; и христианство, и большевизм стремились к всеобщему равенству, при котором индивидуальное величие низводилось до уровня масс, подчинялось и подавлялось коллективной волей многочисленных посредственностей. Для Гитлера наиболее важным являлось осознание того, что христианство благодаря своей религиозной морали низвело величие германских народов до уровня евреев. Такое падение и порабощение великих слабыми является, по мнению Гитлера, общей характеристикой иудаизма, христианства и большевизма. Об этом ярко свидетельствуют его собственные высказывания. Например, в июле 1941 г. Гитлер отмечал: «Самым сильным ударом по человечеству стало возникновение христианства. Большевизм есть незаконное дитя христианства. И оба являются изобретением иудаизма. Преднамеренная ложь, присущая самой сути религии, была введена в мир христианством. Большевизм прибегает к такой же лжи, когда провозглашает свободу людей, в то время как в реальности просто стремится поработить их. В древности отношения между людьми и богами были основаны на инстинктивном уважении. То был мир, просвещенный идеей терпимости. Христианство стало первым верованием в мире, стремящимся к искоренению своих противников во имя любви. Его ключевым понятием является нетерпимость»[731].
Повторяя идею Ницше об искажении и извращении христианством природной силы индивидов ради благополучия слабых, Гитлер снова заявил в октябре 1941 г., что «христианство является бунтом против естественного закона, протестом против природы. В своей логической крайности христианство означало бы систематическую культивацию человеческих неудач», а большевизм является «мобилизацией евреями массы рабов с целью подрыва общества»[732]. Не случайно Гитлер использовал знаменитое понятие Ницше «раб», чтобы выразить свое отношение к большевизму. Согласно Ницше, все формы социализма и демократии по сути являются восстаниями рабов против своих господ[733].
В противовес христианской этике социальной солидарности и семитскому декадансу (которые он определяет как слабость и собственное прославление), Гитлер заимствовал у Ницше идею о том, что ислам представляет собой иную форму религиозности, которая больше соответствует мужественной и воинственной природе арийцев. Альберт Шпеер, архитектор Гитлера и министр военных дел Третьего рейха, в своих воспоминаниях упоминает разговор, который состоялся между ним и Гитлером где-то в 1937 г. Разговор коснулся битвы при Туре (битва при Пуатье) в 732 г., в которой арабы/мусульмане были разбиты франками. По воспоминаниям Шпеера, Гитлер сказал на это: «Если бы арабы выиграли в этой битве, сегодня весь мир был бы магометанским [мусульманским]. Для них это была религия, которая верила в распространение веры мечом и обращением всех народов в эту веру. Германские народы стали бы наследниками этой религии. Эта вера прекрасно подошла бы к германскому характеру». Гитлер заявил, что арабы-завоеватели в силу своего расового превосходства в конечном счете были бы неспособны противостоять суровому климату и условиям этого региона. Они не смогли бы справиться с более сильными народами, и таким образом, не арабы, а именно исламизиро-ванные германцы смогли бы стать во главе этой магометанской империи»[734].
«Воля к господству» лежит в основе фашизма, и Гитлер увидел ее в средневековой исламской истории. Хотя арабская раса, по его мнению, была много ниже арийской, он мечтал о германском исламе, который правил бы не только всей Европой, но и всем исламским сообществом (араб, дар ал-ислам). Мысль о возможности принятия ислама германцами (основанная на ницшеанском представлении об исламе как таковом) волновала воображение Гитлера, поскольку это могло бы спасти Европу от несчастья германского принятия упаднической религии слабых, выраженной в учении Иисуса из Назарета, который был наполовину евреем[735]. В этот момент Гитлер выражает то же чувство, которое Ницше выразил в своем трактате «Антихрист». В его 60-м разделе Ницше восклицает:
«Христианство лишило нас урожая античной культуры. Позднее отняло у нас жатву культуры ислама. Чудесный мир мавританской культуры Испании – он по сути родственнее им, он больше говорит нашим чувствам, нашему вкусу, чем Греция и Рим, и этот мир был растоптан (я уж не говорю, какими ногами), и почему? А потому, что он был обязан своим возникновением мужским инстинктам, потому, что он говорил Да жизни[736] – жизни со всеми редкостными и утонченными прелестями мавританской культуры!»[737].
Как поклонник греко-дионисийских искусств, воспевающих красоту, чувственность и обольстительную радость, Ницше полагал, что ислам больше «взывает к нашим чувствам и вкусу, нежели это делает Рим и Греция». Превратное представление о воинственной маскулинной и вместе с тем чувственной природе ислама как религии сильных заставляло его жалеть об утраченной германцами в раннее Средневековье возможности стать не христианами, но мусульманами. Ницше не увидел противоречия в том, что христианство смело победить мусульман благодаря своей воинственности; Европа никогда не имела проблемы согласования своего христианского долга с войной, грабежами и завоеваниями. По сути, именно это и позволило христианам одержать верх над мусульманами в битве при Пуатье. Если бы христианство искренне восприняло пацифизм ранней христианской общины и противостояние иудейскому закону о возмездии, то Европа была бы полностью завоевана мусульманами. Подобные сожаления благодаря схожести их взглядов на ислам и христианство испытывал позднее Гитлер.
Для Гитлера слабость христианства и присущий ему пацифизм не только плохо соответствовали германскому темпераменту, но также отразились в женственных представлениях о загробной жизни, что, в его глазах, ставило христианский рай ниже мусульманского. В 1941 г. он отмечал: «Обратите внимание, что мусульманам обещан рай, населенный гуриями, в котором вино течет рекой, – это абсолютно земной рай. Христиане же, с другой стороны, утверждают, что их вполне удовлетворит, если им после смерти позволят пропеть “аллилуйя!”»[738]. «Я могу представить людей, испытывающих энтузиазм в отношении мусульманского рая, но не в отношении пресного христианского рая! При жизни вам доводилось слышать музыку Рихарда Вагнера. После смерти не будет ничего, кроме возгласов “аллилуйя”, воздетых рук, грудных младенцев и седовласых старцев»[739].
Подобно Ницше Гитлер не видел пользы в аскетизме, отказывавшемся от плотских удовольствий, трепета военных завоеваний или права сильного радостно пожрать свою жертву. Христианский рай был ночным кошмаром Гитлера, поскольку был наполнен рабским поклонением перед распятой слабостью Иисуса. Даже если он и мог практиковать некоторые формы личного аскетизма, такие как отказ жениться на своей возлюбленной Еве Браун (с которой, вероятно, никогда не имел плотских отношений) или его следование вегетарианству, тем не менее он верил, что его жертвы идут на пользу Третьему рейху, а значит, не являются аналогичными формами рабского воздержания, практикуемого христианами. Аскетические христианские представления о загробном мире, по мнению Гитлера, никак не подходили для героической германской нации; им недоставало величественности мира сверхчеловека. Он соглашался, что небеса должны быть полны мучениками, но мучениками за отчизну, а не за презренную слабость, с которой ассоциируется христианство. Победитель истории и природы не может после смерти уйти в эсхатологический монастырь, бесчувственную пустыню, он должен быть справедливо вознагражден, будь то награбленной во время войны добычей в этой жизни, вином или гуриями в последующей. Тем не менее нам не следует думать, что Гитлера так сильно заботила мотивация, укорененная в эсхатологическом воздаянии, или простое обогащение мирскими благами, силой и престижем; основной мотив был связан с историей и будущим: он развязал войну, пытаясь отомстить за Версальский договор на Западе и приобрести жизненное пространство (нем. Lebensraum) на Востоке. Гитлер следовал философии грабителя: выживает сильнейший; аристократический закон природы, в котором сила превалирует над слабостью. Именно это было руководящим принципом его внутренней и внешней политики.
К несчастью, именно гитлеровская интерпретация взглядов Ницше об исламе привела к одной из самых постыдных страниц в новой истории мусульман. Речь идет о сотрудничестве Третьего рейха с Великим муфтием Иерусалима. Если папа
Пий XII может быть охарактеризован как «папа Гитлера», то Хаджжи Мухаммад-эфенди Амин ал-Хусейни вполне может носить титул «муфтия Гитлера»[740]. По авторитетному мнению сестры Вальтера Беньямина Ханны Арендт, «связи Великого муфтия с нацистами во время Второй мировой войны не представляли никакого секрета; он надеялся, что они помогут ему в осуществлении некоторого «окончательного разрешения» ближневосточного вопроса»[741]. Ал-Хусейни активно сотрудничал с Муссолини, Гитлером, Гиммлером, благословлял боснийских мусульман на формирование групп добровольцев, пропагандируя поддержку нацистов среди мусульман и даже совершив во время Второй мировой войны визит в Берлин на государственном уровне. В июле 1942 г. ал-Хусейни посетил контрационный лагерь Заксенхаузен, который год спустя был преобразован в лагерь смертников.
Ал-Хусейни никоим образом не представлял всю мусульманскую умму, тем не менее он весьма дружественно относился к нацизму, видя в нем естественного союзника в решении еврейской проблемы на Ближнем Востоке и во всем мире. Эта политика шла вразрез с традициями отношения мусульман к евреям. Несмотря на свойственный для некоторых мусульман антииудаизм, еще в Коране иудеи поставлены в привилегированное положение как «люди Писания» (араб, ахл ал-китаб) и под защиту шариата (Коран 29:46, 3:113–115; 2:62; 3:64; 22:17). Однако неприятие британской оккупации Палестины и стремление предотвратить еврейскую иммиграцию на арабские территории оказались для ал-Хусейни более веским аргументом. Муфтий верил в то, что планы Третьего рейха могут благотворно сказаться на судьбе арабов-мусульман Палестины, поскольку 1) стремятся подорвать власть Британской империи и 2) стереть евреев с лица земли[742].
Желание Третьего рейха сотрудничать с арабами ставит под вопрос расовую политику нацистов, столь жестоко проводившуюся ими в Европе. Действительно ли их ненависть к евреям носила исключительно расовый характер? Если так, то почему эта враждебность к «семитской крови» не распространялась на семитов Ближнего Востока? Почему евреи преследовались, а арабы нет? Почему биологический антисемитизм нацистов, отличавший себя от религиозного антисемитизма католической и протестантской церквей, не распространялся на тех, чье семитское происхождение в биологическом отношении было несомненным?
При ближайшем рассмотрении ответ, кажется, будет двойственным: во-первых, нацисты добровольно не заметили арабский семитизм потому, что арабы в лице ал-Хусейни, анти-британского и антисионистского блока в арабском мире были готовы помогать Третьему рейху в окончательном решении еврейского вопроса (нем. Endlosung der Judenfrage), что было главной целью военного завоевания Европы. Длительная оккупация британцами арабских земель, приток еврейских беженцев в Палестину рассматривались как угроза существованию арабов в регионе. Этот геополитический факт подтвердил сентенцию «враг моего врага – мой друг», что служит оправданием сотрудничества ал-Хусейни с нацистами в вопросе уничтожения евреев. Стремление к самосохранению частично объясняет поддержку муфтием нацистских планов по истреблению евреев. Ал-Хусейни действительно мог, как полагают некоторые, искренне верить в нацистские обвинения евреев в том, что они пытаются править миром, даже если он не разделял теории нацистов об их расовом превосходстве[743]. Во-вторых, как уже говорилось, нацистское понимание ислама и мусульман восходит к Ницше и его ориенталистским предшественникам, видевшим в исламе маскулинную религию воинов и сверхчеловека, вполне подходившую к арийскому темпераменту и задачам государственного строительства Третьего рейха. Адаптация же философии Ницше к языку и политическим лозунгам нацизма, осуществленная его сестрой, позволила Гитлеру до поры до времени не замечать семитскую этническую принадлежность арабов, равно как и пророческий антирасизм ислама[744].
В свою очередь муфтий Иерусалима внес вклад в формирование ложных ориенталистских представлений об исламе. Поддержка муфтием нацистской программы Холокоста способствовала продвижению европейской идеи о том, что ислам агрессивен, разрушителен и воинственен в той же мере, в какой агрессивен, разрушителен и воинственен нацизм. Ни Европа, ни евреи не забыли того факта, что муфтий, символ исламского влияния, склонял исламскую традицию к фашизму в своей неудачной попытке защитить мусульман от сионизма, большевизма и Британской империи. Более того, его близорукая неспособность увидеть общие связи между евреями и мусульманами, о чем так однозначно сказано в тексте Корана, равно как и секулялизированную профетическую мораль в марксизме, которая укоренена в протесте религии против несправедливого мира, закрыла муфтию глаза и сделала его жестокосердным к страданиям другого.
В сотрудничестве с нацистами и фашизмом муфтий подтвердил многие вздорные обвинения, которые были выдвинуты против ислама. Действительно, сам муфтий стал карикатурой ориенталистского видения мусульманства как религии, которая может быть примирена с наиболее подлой расистской и жаждущей власти идеологией, которая когда-либо существовала. Во многих отношениях ислам муфтия ал-Хусейни был исламом Гитлера и Ницше; ислам, который отказался от заботы о невинных жертвах и от страданий конечного существа, на место которых были поставлены власть, доминирование и хищнический дух. К сожалению, подобное видение ислама весьма далеко от религии, которая была передана в откровении Мухаммаду.
По верному замечанию Вальтера Беньямина, теология, будь то иудео-христианская или исламская, может быть причислена к оппозиционному фашизму историческому материализму. В своей борьбе против буржуазного капитализма и его защитника фашизма исторический материализм также озабочен тяжелым положением бедных, обездоленных и угнетенных. Ими руководят сходные мотивы, происходящие из заботы о страданиях эксплуатируемого рабочего класса, о рабах, чье человеческое достоинство отрицается, о крепостных, лишенных свободы, о женщинах, чье достоинство попирается, о детях, которые из-за бедности лишаются своей невинности. Все эти тревоги равным образом выражены в пророческих откровениях Авраама, Иисуса и Мухаммада, так же как и в социалистической философии Маркса. Примеры подобного сплава исторического материализма и пророческой религии можно обнаружить в работах идеологов освобождения Латинской Америки от уз колониализма, в социалистских основах творчества Мартина Лютера Кинга и Малкольма Икса, в жизни и учении таких мусульманских ученых, как Джалал Али Ахмед и Али Шари‘ати в Иране и др.
Во многом исторический материализм у Маркса представляет собой светскую версию авраамистической морали. Некоторые предпочитают следовать Ницше, при этом отрицая его осуждение морали авраамистических традиций, в то время как другие продолжат верить в то, что Бог жив, при этом дополняя свою религиозность политэкономическими теориями в духе Маркса, Ленина, социализма и маоизма. Несмотря на то, что Маркс никогда не был сторонником «позитивной религии», которая, по его мнению, не только затуманивает сознание эксплуатируемых классов, но и служит богатым и власть имущим, а значит, сохраняет классовое неравенство, тем не менее, он не осуждал религию как таковую, точнее, религию, которая побуждает верующих бороться с угнетателями и правящим классом во имя собственной свободы. По рождению иудей, а по воспитанию протестант, Маркс прекрасно знал библейскую традицию в том, что касалось социальной справедливости[745]. Недаром смерть Иисуса Христа была изложена Марксом в терминах классовой борьбы: она имела не только богословское значение, но и послужила примером жестокости правящего класса, направленной против тех, кто мог оспорить их право на власть. Маркс говорил: «В конце концов мы можем простить христианство, потому что оно научило нас поклоняться ребенку». Маркс признавал в христианстве его сострадание и заботу о слабых, невинных и ранимых людях, символом которых является ребенок, которого он так любил[746].
В «Критику готской программы» Маркс перенес коммунистический принцип «справедливого общества» из евангельской притчи о «пяти талантах» (Мф 25:14–30). По его словам, «На высшей фазе коммунистического общества, после того как исчезнет порабощающее человека подчинение его разделению труда; когда исчезнет вместе с этим противоположность умственного и физического труда; когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни; когда вместе с всесторонним развитием индивидов вырастут и производительные силы, и все источники общественного богатства польются полным потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своем знамени: Каждый по способностям, каждому по потребностям!»[747].
Исторически для того, чтобы выжить, христианство должно стать идеологией правящего класса, и оно таковым стало par excellence вместе с принятием его в качестве государственной религии Римской империи при Константине. Христианство, бывшее религией мучеников, охватывавшее бедных, слабых и обездоленных, превратилось в идеологию мучителей. Маркс прекрасно осознавал тот факт, что внешняя сторона христианства в индустриальную эру была всего лишь прикрытием буржуазной идеологии. Подобно ранним христианам, близким по своим политическим убеждениям к коммунистам XIX столетия, Маркс полагал, что современное светское изложение религиозно укорененных профетических идеалов имеет в качестве своей антитезы общество обладания, общество, находящееся в состоянии непрерывной войны, жестокости, антагонизма, бессмысленного страдания и боли. Для Маркса антитезой критической религии была позитивная религия, квазирелигиозность, которая расцвела в буржуазном обществе сверхчеловека с его идеализацией власти, силы и идеалистической красоты, обществе, которое могло в открытой форме поклоняться небесному/десакрализованному Иисусу, одновременно приговаривая к смерти земного революционного Иисуса, обвиняемого в попытках свержения существующего режима. Как и библейские и коранические пророки, Маркс полагал, что общество идолопоклонства (ср. араб, ширк) с его преклонением перед силой, авторитетом, благополучием, статусом должно быть заменено желанным обществом, которое могло бы быть утверждено мессией.
Ницше же понимал христианство, марксизм и демократию как попытки смягчить, приостановить или упразднить закон сверхчеловека ради немощных жертв. При этом он был не совсем неправ в своих представлениях о сущности ислама; на практике исламская традиция вовсе не является радикальным эгалитаризмом вроде раннего христианства: в отличие от ранних христиан, пророк Мухаммад, по происхождению мекканский купец, никогда не стремился к полному уничтожению социальной дифференциации в своей общине (умме). Частная собственность никогда не отрицалась, несмотря на то, что на нее накладывались ограничения. Первоначальное накопление капитала допускалось даже в Медине, первом исламском городе-государстве, если средства, которыми человек заработал свое благосостояние, с моральной точки зрения были допустимы и соответствовали шариату. Ростовщичество (рыба), или недопустимое присвоение прибыли, равно как и ссуда денег под процент, рассматривалось как аморальное и, следовательно, как незаконное с точки зрения шариата[748]. К сожалению, понимание ислама, которое Ницше целиком и полностью вынес из антиисламских по сути ориенталистских текстов колониальной эпохи, не было способно подняться до подлинного понимания этой мировой религии.
Со времени появления пионерского исследования Эдварда Саида об ориентализме, вскрывшего всё искажение образов ислама, мусульман и Ближнего Востока в кривом зеркале европейского колониализма, одной из любимых тем для исследователей стал негативный образ мусульман и арабов в западной науке, литературе и общественном сознании. Довольно редко появляются работы о политических и экономических последствиях такого искажения идентичности населения колониальных и полуколониальных стран Востока. Ницше, который ни разу не бывал в мусульманском мире и никогда не изучал Коран и другие священные для мусульман тексты, монополизированные европейской ориенталистикой, и даже не имел опыта общения с практикующими мусульманами, тем не менее был уверен, что понял ислам настолько, что увидел в нем противоположность христианству как религии осуждаемых им «недолюдей» (Untermenschen). Источником его философии религии в целом и ислама в частности была ориенталистская научно-популярная литература того времени. Именно ориентализм сформировал воображение немцев о «Востоке», включая такие его составляющие, как мусульмане и ислам. Находясь под очарованием философии религии Ницше, Гитлер увидел в исламе религию с протофашистской идеологией, которая в прошлом могла бы освободить германцев от бедствий христианской морали со свойственной ей слабостью, проповедью смирения и женским благочестием. Эти представления во многом определили внешнюю политику Третьего рейха на Ближнем Востоке. Под их влиянием Гитлер пошел на союз с муфтием Палестины. Он искал в арабах-мусульманах союзников для борьбы с «мировым еврейством» из капиталистических держав Запада и большевизмом.
Коллаборационизм отдельных представителей мусульманских элит с нацистами во время Второй мировой войны немало повредил мусульманам региона в том, что касалось их контактов с представителями других религиозных традиций. Как языку знания и власти ориентализму в целом свойственно разъединять народы, религии и цивилизации, создавая между ними барьеры. От ошибочных взглядов Ницше и национал-социалистов на ислам и мусульман современная наука давно смогла освободиться. Но политические и культурные барьеры, воздвигнутые ориенталистами, все еще чувствуются и мешают народам понимать друг друга. Ориентализм немало повредил как Востоку, так и Западу. Его наследие еще долго придется преодолевать. Чтобы осуществить эту поистине колоссальную задачу, боюсь, надо обладать сказочными качествами сверхчеловека (Übermensch).
Перевод с английского Рузаны Псху