В.О. Бобровников, А.Ю. Конев
Давая оценку историографической ситуации на рубеже нового тысячелетия, спустя несколько лет после выхода в свет своей знаменитой книги, австрийский историк Андреас Каппелер подчеркнул, что понятия, посредством которых маркировались различные группы нерусского населения в «многонародной» Российской империи, еще обстоятельно не изучены. Одним из ранних и редких исключений, по его верному замечанию, была статья Дж. Слокума об инородцах[315]. Работа Слокума, вышедшая в 1998 г. на английском и опубликованная в 2005 г. на русском языке, остается классическим исследованием на эту тему[316]. Ее основные положения не устарели, несмотря на большое число появившихся за последние годы новых важных публикаций по инородческому вопросу в царской и ранней Советской России[317].
Статья представляет хороший образец дискурсивного анализа одного из наиболее важных (и запутанных) понятий имперского законодательства и колониальной политики в контексте часто и сложно менявшихся ментальных карт империи в исторической динамике от Сперанского до Столыпина и Ленина. Особое внимание в ней уделено общеимперским проектам создания колониального законодательства и роли ксенофобии в политической борьбе и формировании национализмов на рубеже ΧΙΧ-ΧΧ вв. Другой ключевой работой на эту тему стала статья российского антрополога С.В. Соколовского, немного позднее развернутая в монографию[318]. Обе публикации посвящены изучению социальных представлений, истории идей и порожденных ими терминов, замещавших в историческом прошлом понятие «коренные народы». В отличие от Слокума, Соколовский попытался проанализировать менявшуюся семантику смежных понятий «Востока» империи (туземцы, иноземцы, инородцы) и определить способы установления связи между пространством/ территорией и проживающим там населением.
За прошедшие с тех пор годы положение немало изменилось. Существенный прогресс сделала в своем развитии история понятий как отдельное направление новой имперской истории. В результате осуществления большого коллективного проекта с участием немецких историков несколько лет тому назад свет увидели два пухлых тома «Понятий о России». Готовится к изданию третий том о конфессиональных идентичностях и терминах в Российской империи. Первая версия данной работы готовилась для 2-го тома этого издания[319]. Ее целью было закрыть отдельные важные лакуны в истории инородческого дискурса восточных, прежде всего мусульманских, окраин империи. Следует отметить, что основное внимание Слокума (и Соколовского) уделено политико-правовым аспектам применения понятия инородцы. Эпистемология этого термина и метаморфозы его разных пониманий на протяжении имперского периода до конца не выяснены. Практически не исследовалось соотношение этого термина с другими обобщающими определениями нерусских народов имперских окраин. Без этого сложно составить адекватное представление о зарождении идеи оформления новой социально-правовой категории. Новейшие работы правоведов, этнологов и историков, посвящённые классификационной терминологии нерусского населения царской России, не только развивают, но в ряде моментов корректируют выводы обоих вышеназванных авторов и также нуждаются в осмыслении[320].
Безусловно, все точки над «ΐ» в изучении инородческого вопроса еще не поставлены. В последние десятилетия существования Российской империи ее структура, а вместе с тем и инородческая политика, была весьма сложна и противоречива. Поле для исследования здесь остается немалое. Инородческий дискурс важен не столько сам по себе, сколько в связи с множеством других понятий и «вопросов», от польского и еврейского до туземного и мусульманского. Интересно проследить, что получилось из взаимодействия и соперничества законодателей, администраторов и публицистов на инородческих окраинах страны, понять роль ученых в полемике о разных категориях инородцев, развернувшейся после периода «Великих реформ», между двумя русскими революциями и, наконец, после гибели империи в 1917 г. Не совсем ясно, как инородцы, точнее, представители инородческих элит, отвечали на вызовы имперского законодательства и порой стремительно менявшейся внутренней политики. Попутно возникает вопрос о корнях инородческой политики империи и ее параллелях за пределами России, в других европейских и мусульманских державах эпохи колониальных империй. Немаловажно понять связь инородческой политики поздней империи с национальными проектами ранней советской России, которая путем введения в состав региональной советской администрации представителей бывших инородческих меньшинств декларировала восстановление исторической справедливости по отношению к ним в советском обществе.
Инородческий вопрос разрабатывался в России на протяжении целого столетия, если не дольше, он был связан с целым рядом преобразований в организации социального пространства и управления страной, от александровского и николаевского царствования через эпоху «Великих реформ» до ранней советской «империи нацкадров» (affirmative action empire, Τ. Мартин) в ранней Советской России. Географически он относился к огромным по протяженности и различным по населению, хозяйству и культуре территориям на севере, востоке и юге страны. Довольно сложно связать в одной статье столь непохожие материалы. Даже Слокум вынужден был оставить за пределами своей работы российских евреев, вошедших в состав инородцев в 1835 г.[321] Еврейский вопрос в Российской империи заслуживает специального исследования. По этой причине мы не будем рассматривать в этой работе евреев-инородцев. Предметом статьи являются все остальные типы так называемых восточных инородцев. В ней мы решили сопоставить материалы, собранные нами по истории разных инородческих окраин империи, прежде всего в Сибири и на Кавказе, которыми мы уже давно занимаемся, а также в Туркестане и Волго-Уральском регионе. Особое внимание в работе уделено нюансам еще плохо изученных трансферов колониального знания и политической власти, связующих разные окраины империи.
Слокум, похоже, несколько эссенциализировал позднюю национальную составляющую понятия «инородцы». Возможно, это было связано с тем, что представления о восточных инородцах империи он черпал преимущественно из советологических трудов о восточных окраинах царской России времен холодной войны, которые в свою очередь преувеличивали национальное содержание движений модернизаторов-джадидов и иных местных элит, имевших скорее культурный и религиозный характер[322].
Изначально же инородческий дискурс не имел чисто этнических коннотаций и касался прежде всего управления мозаичной колониальной периферией России XVIII–XIX в., где он сложился.
Обращаясь к истории термина «инородный», есть основания полагать, что использовался он в средневековой русской книжности для обозначения отсутствия либо нарушения кровного родства в противоположность сродству/единородству. Смысловую нагрузку, связанную с отличиями по принадлежности к какому-либо этносу или государству, несли тогда термины «иноземный», «иноплеменный» и «иностранный». Обращает на себя внимание то, что «иноплеменник», «иностранник» и «иноземец»/«чужеземец» соотнесены И.И. Срезневским с древнегреческими словами άλλογενής, άλλοδάπός, а термин «инородный» – с ετεροθαλής[323]. Инородные трактуются им как разнородные. Так обозначали рожденного от другой матери или отца[324]. Указание на греческие прототипы даёт возможность уяснить нюансы содержания интересующих нас понятий. Так, ετέρος означало преимущественно различие между двумя («один из двух»), а άλλος – различие между многими («другой среди многих»). Правда, исследователи отмечают, что в древнегреческом языке между ними очень трудно провести четкую смысловую границу[325]. И, тем не менее, обращает на себя внимание тот факт, что калькой русского слова «инородец» в значении «чужестранец/иноплеменник» в современном французском и английском языках выступают производные от άλλογενής – allogene и alien.
Весьма показательно, что термин инородцы не встречается в текущем делопроизводстве в центре и на местах и нормативно-правовых актах XVI–XVII вв. В этом убеждает знакомство с солидным корпусом опубликованных документов, относящихся к различным аспектам правительственной политики в отношении народов Поволжья, Урала и Сибири[326]. Нет его и в важнейшем памятнике русского права – Соборном Уложении 1649 г. В силу вышеприведенных доводов следует признать неосновательным мнение тех исследователей, которые считают, что понятие инородцы, наряду с терминами иноверцы и иноземцы, вошло в употребление уже на раннем этапе освоения Сибири и азиатского Севера и закрепилось за нехристианскими народами новозавоеванных территорий[327].
На рубеже XVII–XVIII вв. отмечаются единичные случаи употребления применительно к народам Сибири обозначения «туземцы». Таковые можно встретить в трудах тобольского сына боярского историка, картографа и архитектора С.У. Ремезова[328]. Так же, как и иноземцы, этот термин увязывает обитателей с исконной территорией, но имеет некоторое отличие в обозначении их связи с Русским государством. Судя по всему, Соколовский прав в предположении о том, что термин «туземцы» фиксировал одну из ранних стадий «природнения», превращения «чужих» колонизуемых земель и их населения в «своих»[329]. Отметим при этом, что широкого применения до середины XIX в. это понятие при обозначении народов к востоку от Урала не получило.
Может показаться, что термин «инородцы» был взят разработчиками Великой сибирской реформы М.М. Сперанским и Г.С. Батеньковым из единичных указов петровского и екатерининского времени. В самом деле, в составе Полного собрания законов Российской империи (далее – ПСЗ) имеется несколько случаев использования слова «инородцы» в заголовках отдельных законодательных и распорядительных актов конца XVII–XVIII вв.[330] Но этот факт не должен вызывать недоумения, так как заголовки эти были сформулированы или отредактированы в 1820-х гг. кодификаторами во главе с самим Сперанским. Все указанные случаи применения этого понятия не стыкуются с текстом самих документов, где употребляется другая терминология для обозначения народов Сибири: «ясачные иноземцы», «ясачные народы», «ясачные иноверцы». По-видимому, обратив на это внимание, Дж. Слокум признает, что в правовых актах XVIII в., вошедших в ПСЗ, термин инородцы не использовался «для обозначения определенной правовой категории подданных империи»[331].
Как было сказано выше, происхождение русского слова «инородный» было связано с идеей рода в значении кровнородственной, поколенной связи, а не в этническом смысле. Лишь со временем оно стало переосмысливаться в таком ключе. Результаты этого процесса проявились в XVIII в., когда, по наблюдению Ю. Слезкина, образованные русские стали интересоваться вопросами классификации и упорядочения этнических групп[332].
Пожалуй, первый пример такого переосмысления обнаруживается в трудах В.Н. Татищева. В своем знаменитом «Лексиконе» он поясняет: «Инородный, различает род, хотя может быть одного закона и подданства, например крещеной татарин с русским, хотя одноверцы и одноземцы, но по природе весьма разны, противно же тому могут разных вер и подданств люди единородны имяноваться…». Термин «иноземец» трактуется как понятие, которое «у нас иногда за иноверца, и инороднаго, и за иноязычника употребляют», тогда как, по мнению Татищева, «подлинно иноземец разумеется иностранный, который не есть подданный того государства, где он находится»[333]. Таким образом, «Лексикон» фиксирует применение в первой половине XVIII в. обобщающего понятия «иноземец» для обозначения не только выходцев из других земель, но и нерусских жителей России, принадлежащих к неправославным исповеданиям, что находит яркое подтверждение на сибирских материалах[334]. При этом предлагается провести более чёткую смысловую границу между терминами «иноземец» и «инородный», закрепив за первым только обозначение иностранных поданных, а за вторым – представителей разных народов и религий, являющихся поданными Российской империи. Важно отметить, что «Лексикон», составленный Татищевым в 1745 г., увидел свет только в 1793 г.
Во второй половине XVIII в. основным обобщающим наименованием народов Сибири стал термин «ясашные», окончательно вытеснивший понятие «иноземцы» из языка официальных документов[335]. Сохранил свою актуальность и термин «иноверцы». Именно он представлен в неоднократно издававшемся в 1780-90х гг. «Словаре юридическом» Ф.И. Ланганса – предметном указателе к правительственным распоряжениям и указам, и предназначался для практического использования. Следует иметь в виду, что Ланганс служил в Иркутске чиновником по судебному ведомству, занимая в конце XVIII в. должность председателя гражданской палаты. Безусловно, он старался отобрать наиболее значимые и актуальные для тогдашнего еще не систематизированного российского законодательства термины. Примечательно, что слово инородцы в «Словаре» Ланганса отсутствует[336].
Впервые слово «инородец» появляется в пятой части Словаря Академии Российской, опубликованной в 1794 г.[337] Здесь же за ним окончательно закрепляется этническая коннотация. Интересно, что определяя семантику понятия «инородный» как «иноплеменный и чужеземный», составители словаря апеллируют не к «Лексикону» Татищева, а к Елизаветинской Библии 1751 г.: «и вси мужи дому его, и домочадцы [его] и куплении от инородных языков» (Бытия XVII, 27). Для сравнения, в Острожской (1581 г.) и Московской Библиях (1663 г.) этот стих воспроизводится так: «и вси мужи дому его, и вси домочадцы и купленыи, от всех народов».
В контексте вышесказанного отметим, что в этот же период заимствованное из европейских языков слово «нация» обозначало не только государство и государственную принадлежность, но приобрело значение этнической принадлежности – «народ русский, немецкий», и впоследствии, по мнению А.И. Миллера, использовалось для выделения «русской нации внутри империи»[338].
Таким образом, к началу XIX столетия в русском языке формируются дискурсивные практики, способствующие новому осознанию этноязыкового и конфессионального разнообразия империи, конструированию образа ее подданных. Теперь их можно было разделить на «природных», связанных с господствующим славянским ядром исконной Руси-России, и «неприродных» – ставших частью российского социума в результате присоединения земель, не являвшихся ее исторической территорией. Переосмысление слова «инородные» привело к возникновению производного от него понятия, обозначающего не только качества отношений, а категорию лиц, социальную группу. Концептуализация нового обобщающего и классифицирующего термина была осуществлена в процессе подготовки Великой сибирской реформы применительно к местным «ясачным народам». Характерно, что в первоначальном проекте будущего «Устава об управлении инородцев», составленном на рубеже 1820–1821 гг., Сперанский так определяет соответствующую категорию населения: «Все обитающие в Сибири инородные племена, то есть коренные сей страны жители не Российского происхождения, именуемые поныне ясашными»[339]. Таким образом, автохтонность как особая связь с территорией обитания должна была выступать важным признаком принадлежности к числу инородцев. Несмотря на то, что фраза «коренные сей страны жители не Российского происхождения» не вошла в окончательный вариант Устава, утвержденного императором Александром I[340], есть все основания полагать, что особенности социально-правового статуса новой сословной категории, наряду с принадлежностью включенного в нее населения к числу ясакоплателыциков, определялись его «туземностью». Соответственно и территории, которые были населены инородцами, сохраняли особый статус со специфическим административно-территориальным устройством и режимом эксплуатации. Если ранее эти земли рассматривались как иные (чужие), пограничные, становящиеся своими, то теперь воспринимались как неосвоенные («дикие»), по большей части малодоступные и малопригодные для интенсивных форм хозяйствования или требующие дальнейшей интеграции в экономическом и колонизационном смысле.
Особой формой выражения водораздела между «своими» и «чужими» в смысле культурной и социальной географии являлись укрепленные пограничные линии. На западных и юго-западных рубежах империи таковых насчитывалось немного. В основном они были связаны с противостоянием Крымскому ханству и османам. Как правило, здесь не было и инородческих подданных. Случай с причисленными в 1835 г. к российским инородцам евреями западных окраин представляет скорее исключение из общего правила[341]. На азиатском востоке и юге укрепленные пограничные линии играли иную роль. Они не только прикрывали империю от вражеских набегов, но и формировали имперское пограничное пространство. Здесь империя столкнулась в XVIII–XIX вв. с неевропейскими режимами подданства, ускользающими от имперского контроля территориями без городов (на Северном Кавказе и в Казахской степи) и населением (кочевники Туркестана либо горцы Кавказского края), находившимся одновременно в подданстве разных государств и привыкшим свободно пересекать государственные границы. Здесь власти сталкивались с так называемыми «двое-» и «троеданцами», платившими натуральную подать (ясак) енисейским киргизам или монгольским Алтын-ханам, джунгарскому контайше и русскому царю[342].
До конца XVIII в. в правительственной идеологии сталкивались две разнонаправленные тенденции. Одна была направлена на повышение уровня лояльности и цивилизованности через приобщение к христианству, другая – на консервацию социально-экономического быта автохтонов и ограждение остальной части российского общества от эксцессов еще не привыкших к современной культуре «азиатских дикарей». Поэтому столь большое внимание, например, на Кавказской линии с конца XVIII в., уделялось паспортизации инородцев. Здесь признавшим власть империи кочевникам и «мирным горцам» запрещалось покидать пределы своих селений и совершать перекочевки без подорожных билетов, по которым они могли перемещаться по русским владениям вдоль линии, выезжать за ее пределы на срок не более двух месяцев и, наконец, въезжать во внутренние губернии России от одного до четырех месяцев.[343] Впрочем, подавляющее большинство «натуральных» подданных, тех же русских крестьян, также не имело свободы передвижений по империи, оставаясь прикрепленными к земле своих помещиков. Это было общей законодательной нормой империи до начала эпохи реформ и крестьянской колонизации Сибири и Туркестана конца XIX – начала XX в.
Связь инородцев с азиатской периферией означала, что по мере их превращения из «иноземцев» в «своих» (хотя иноплеменных и значительной частью иноверных) они оставались объектом дидактических воздействий империи, которая собиралась их цивилизовать и воспитывать в духе гражданственности. Но если ранее «ясачные иноземцы» противопоставлялись полноценным поданным, уже в ходе реформ Екатерины II они рассматриваются в качестве «становящихся» подданных или граждан. Укрепленные линии, с помощью которых российские власти пытались отгородиться от «Востока», представлявшегося законодателям эпохи Просвещения и колониальных империй «диким» и «хаотичным» пространством, уступают место социальным границам. Впрочем, они были проницаемы (Сперанским предложена четкая схема перехода инородческого населения в другие податные категории) и не превращали юридически инородцев в сословную резервацию. Кроме того, была определена статусная позиция представителей этой группы по отношению к другим стратам. Так в § 24 «Устава об управлении инородцев» 1822 г. относительно разряда «кочевых» сказано «составляют особенное сословие в равной степени с крестьянским», что в определенной мере можно отнести и к «оседлым», как переходной группе от инородцев к торговому и крестьянскому состоянию.
В том же 1822 г. последовал «Устав о сибирских киргизах» для пограничного кочевого и оседлого населения Казахской степи, в 1824 г. – «Устав об оренбургских киргизах», а в 1827 г. – «Учреждение управления Кавказской области»[344]. На год раньше принятия устава Сперанского, в 1821 г., появились правила Российско-Американской компании, даровавшие права отдельного инородческого по сути сословия алеутам и креолам русской Америки. Под последними здесь понимались потомки от смешанных браков русских поселенцев и коренных жителей региона[345]. «Устав о киргизах» и проект 1827 гг. в значительной степени копировали Устав 1822 г. Важно отметить, что оба они (в отличие от Устава 1824 г. и правил 1821 г. Российско-Американской компании) рассматривались и обсуждались Сибирским комитетом, неординарным центральным институтом империи, отвечавшим за восточные окраины России. Сибирский вклад в строительство империи конца XVIII–XIX вв. на Кавказе и в Средней Азии заслуживает более пристального специального рассмотрения. Пока он еще недооценивается. Как юридическая категория временных российских подданных инородцы Кавказского края, Казахской степи, а в будущем Степного края и Туркестана получили права, организацию власти и закона на основе сибирской модели Сперанского, которая не утратила правового значения до крушения империи в 1917 г.
Следует отметить, что юридический статус «инородцев» все же не получил в соответствующих законодательных актах XIX в. однозначного определения. У правоведов этого времени, как показала Н.Н. Андреянова, так же не было единой точки зрения и относительно трактовки понятия «инородцы», и касательно их правового положения и классификации[346]. «Свод законов о состоянии людей в государстве» 1833 г. по различию прав состояния, установленных законом, выделил три группы: природных обывателей (городское и сельское население), инородцев (оседлых и неоседлых) и иностранцев. Первая группа разделялась на четыре «главные рода людей», именовавшихся также сословиями: 1) дворянство; 2) духовенство; 3) городские обыватели; 4) сельские обыватели[347]. Инородцы были исключены из этого числа, что разделило подданных империи, по сути, на две большие части по признаку «природности».
Идея четырех сословий, как известно, не отражает всего разнообразия реально существовавших социальных страт дореволюционной России. Г.Л. Фриз заметил, что «даже на уровне юридической терминологии государство не учреждало системы четырех сословий, – скорее оно учредило четыре юридических состояния, включавших в себя целый мир из многих различных сословий»[348].
Представляется, что инородцев корректнее рассматривать как особое юридическое состояние, в рамках которого на протяжении XIX в. сложилось несколько сословных и этно-сословных групп. На это обратил внимание еще известный российский правовед Н.М. Коркунов: «некоторые из инородцев разделяются по сословным группам», а «юридическое положение отдельных разрядов крайне различно». По его мнению, объединяет их то, что «особенности их положения обуславливаются принадлежностью к определенному племени. Поэтому можно только родиться инородцем, но нельзя им сделаться»[349].
Что означало инородческое управление, по Сперанскому? Это все разные формы косвенного управления руками местных элит и с использованием местных систем обычного (и мусульманского) права под контролем российских гражданских и военных чиновников, в число которых на протяжении XVIII–XIX в. частично инкорпорировались и инородческие элиты. Система инородческого управления сложилась в конце александровского и начале николаевского царствования. Но на практике она была введена в действие на российском Кавказе и в Туркестане уже в другую эпоху – вскоре после так называемых Великих реформ 1860-х годов. Именно к этому времени было завершено «умиротворение» Кавказского края и начато присоединение Туркестана, завершенное к началу 1880-х годов. Наверное, по причине того, что завоевания и создание режимов косвенного управления для инородцев так затянулось, при реализации инородческого проекта на восточных окраинах сменился сам язык, а вместе с ним отчасти и дискурс инородческой политики. Попытки организовать и реорганизовать управление на завоеванных территориях Кавказа и Средней Азии диктовались совершенно другой логикой, нежели Устав Сперанского. Эта логика основывалась на понятии единой гражданственности для всех подданных империи, унификации прав и обязанностей, системы управления, налогообложения и т. д.
В положении по управлению Кавказского края 1827 г. вместо категории инородцев речь идет о «туземном населении». То же правило остается в силе для кочевых и оседлых инородцев во «Временном положении об управлении Закаспийской области», завоеванной после «замирения» Кавказа Кавказской армией. Но в «Положении об управлении Туркестанской областью» (версии 1892 г.) наряду с кочевыми и оседлыми туземцами упомянуты и инородцы[350]. При этом для народов Сибири и Дальнего Востока, а также казахов Степного края («степняки») термин туземец по-прежнему употреблялся не часто, хотя и был привнесен в законодательство[351]. Тем не менее понятие «туземец» входит не только в обиход законодательства, но и в неофициальный словарь российской администрации окраин. По крайней мере, авторы, писавшие об инородческом населении окраин империи во второй трети XIX в., обычно называют их туземцами. Например, Аполлон Руновский в дневнике о пребывании Шамиля в Калуге (1859–1862) ссылается на «обычаи кавказских туземцев». Для него признавшие власть империи «мирные горцы» – это «мирные туземцы», в свою очередь делящиеся на «горцев», «армян», «(горских) евреев[352]». В описании норм обычного права инородцев Кавказского края, изданном в Тифлисе в 1899 г., дается следующее определение «туземцев»: «Под именем туземцев в областях, губерниях и округах ведения военно-народного управления (вида инородческого косвенного управления. – В.Б.) подразумеваются собственно коренные жители данной области, губернии или округа, а в областях Карсской и бывшей Батумской и водворенные в оных переселенцы из Турции»[353]. В официальном и неофициальном языке русского Туркестана этого периода термин туземец также вытесняет инородца.
Сперанским в понятии «инородцы» была заложена идея постепенности перехода автохтонов к общему для российских подданных гражданскому состоянию. Разряды инородцев были определены как «открытые законодательные категории»[354]. В 60-е годы XIX в. от такой идеи постепенности отказались. С точки зрения крестьянской и иных либеральных реформ 1860-х годов, происходивших под знаменем равенства гражданских прав, понятие это стало звучать для продолжателей Сперанского слишком архаично. Под натиском пореформенной идеи гражданства с равенством прав и обязанностей граждан термин инородец уходит из официального и неофициального языка мусульманских окраин империи, уступая место туземцам, при этом в Сибири он продолжал широко использоваться как на официальном уровне, так и в неофициальной речи. Иное звучание он приобретает в среде националистических идеологов[355].
Не случайно в «Толковом словаре живого великорусского языка» В. Даля, первое издание которого вышло в пореформенное время (1861–1868 гг.), понятие «туземный», а вместе с ним и «туземец, туземка», образуют отдельное словарное гнездо с общим значением «уроженец,, природный житель страны», а инородцы ограничены исключительно коренными народами Сибири и отнесены к одному из значений общего понятия «иной» и помещены как синонимы между его частными вариантами «иноплеменный» и «инославный» (иноверный)[356]. Нелишне напомнить, что одной из любимых идей националистической российской публицистики пореформенного времени было утверждение о том, что, в отличие от многих колониальных держав Запада, российская колонизация была направлена не на уничтожение и искоренение населения колонизуемых земель, а на его «природнение», превращение «чужих» в «своих»[357]. Если в изначальном юридическом понимании термин был нейтрален, то к концу XIX в. он приобрел обидный для его носителей оттенок и был распространен на всех без исключения нерусских подданных империи[358]. Тогда же российская (и отчасти инородческая) публицистика и ученые заговорили о необходимости избавиться от этого анахроничного термина в законодательстве империи. При этом споры об инородцах на рубеже веков велись практически исключительно на русском языке. Суммируя оппозиционные официальной версии мнения по инородческому вопросу, в 1910 г. известный этнограф и исследователь инородцев
Дальнего Востока Л. Штернберг, относясь по происхождению к западной группе инородцев (евреям), выразил мнение о сумбурности понятия и отсутствии его «практической пригодности» для имперского законодательства и политики на окраинах[359].
Терминологическая путаница позднего имперского времени отразилась и в попытках создания новых инородческих классификаций конца XIX столетия, например, известного географа и путешественника Семенова-Тян-Шанского или уже упомянутой статьи Якоби 1894 г. в Брокгаузе и Ефроне. Общий список инородцев империи из последней работы поражает несоразмерностью типов пограничного (или бывшего пограничного) населения, подразделенного на 13 категорий инородцев[360]. С одной стороны, в список вошли отдельные народы, отнесенные в ходе советских национальных реформ к национальным меньшинствам: чукчи, будущие ненцы (самоеды Архангельской губернии), калмыки и прочие. Некоторые из них еще не получили официального имени и назывались по закрепленной за ними территории, как будущие алеуты («инородцы Командорских островов»), ногайцы («инородцы, кочующие в пределах Ставропольской губернии»). С ними в списке соседствуют бывшие подданные упраздненных вассальных мусульманских ханств и владений вроде Внутренней орды (Букевского ханства) и ордынцев Закаспийской области. Наконец, в списке есть и конфессиональные группы – евреи как иудейские подданные империи, а также буддисты-калмыки. Все прочие инородцы разделены на несколько общерегиональных категорий: инородцы Сибири, кочевники Степного генерал-губернаторства (кочующие в областях Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской, Уральской и Тургайской); оседлое население русского Туркестана (дореволюционные сарты, позднее разделенные на узбеков, таджиков и другие народы советской Средней Азии); горские племена Кавказа.
Если приглядеться к списку 1894 г., видно, что выстроен он не по географическому принципу и не по хронологии присоединения к империи новых пограничных областей, а по степени интегрированности в имперские структуры управления и принципу гражданской эволюции от варварства к цивилизации. Внизу эволюционной лестницы российских инородцев имперский законодатель поставил наиболее «диких», по его мнению, и «несовершенно зависевших от России» чукчей (2) и дзюнгорцев (3), плативших империи ясак, торговавших с ее подданными и (к 1822 г.) периодически перемещавшихся за границы империи. В конце XIX в. к этой категории относили и инородцев на территориях Монголии и Китая, входивших в сферу влияния России. За ними следуют не имевшие постоянного места жительства «бродячие туземцы» Сибири и Дальнего Востока (1,4–5). Немного выше идут чуть «более развитые» для принятия российского гражданства кочевники (6–9). Лестницу инородческих типов венчают оседлые инородцы Туркестана, Закаспийской области и Кавказского края и, наконец, евреи (10–13). При оценке такого эволюционистского подхода нужно учитывать временный характер инородческих режимов управления на окраинах. Составители проектов по управлению туземцами и инородцами Кавказа, Степного края и Туркестана подчеркивали переходный характер туземного законодательства, например военно-народного управления, как средства подготовить постепенный переход новых туземных подданных страны к общим законам империи[361]. Подобная метаморфоза действительно случилась в Закавказье, где косвенное управление почти повсеместно было заменено на общегражданское губернское в 1840-1860-х годах, или среди оседлых инородцев
Волго-Уральского региона. Вместе с тем были и случаи обратного движения от цивилизации к дикости. Мятежи, вызванные введением в 1840 г. на юге Дагестана российских судов, вынудили распустить эти суды в 1848 г. и перейти к режиму косвенного управления под контролем российских военных[362].
Под влиянием этих дискуссий в конце XIX – начале XX в. понятие инородец возвращается в имперское законодательство уже в значении нерусских подданных России. Эта метаморфоза была вызвана поземельной и школьной реформами национализировавшейся империи. Столыпинские законы рубежа веков говорят о поземельном устройстве «крестьян и инородцев» на казенных землях Сибири, Особые совещания обсуждают контроль над школьным образованием инородцев[363]. В этих законопроектах Слокум видит влияние неформального уничижительного понимания инородцев как неразвитых нерусских жителей России[364].
Российская политика по отношению к автохтонным (туземным) народам не представляла собой чего-то уникального и неповторимого. Аналоги ей можно найти в других великих колониальных державах Европы XIX в. Не говоря про переводы с французского, многие творцы инородческого законодательства вдохновлялись примерами французских законодателей и публицистов, писавших о колониях великих держав. Как известно, сам Сперанский создавал свой проект под немалым влиянием работы об испанской Америке французского дипломата и публициста аббата Прадта, объяснявшего отсталость колоний испанской Америки неуместным перенесением на их почву европейских установлений, совершенно не подходивших, по его мнению, для местных «дикарей»[365]. Слокум ошибается, находя французский эквивалент понятию инородцы в слове allogenes. Это понятие действительно встречается во французском названии «Лиги инородческих народов России», основанной в 1916 г. литовским националистом Юозасом Габрисом в эмиграции, в Швейцарии, в 1916 г. Но в этом случае мы имеем дело с переводом с русского на французский язык. Связь с зарубежной инородческой политикой можно прощупать через туземцев (франц. indigenes, англ, indigenous, natives), с управлениями которыми был связан целый ряд режимов на фронтире колониальных режимов Англии и Франции. Рассмотреть все аналоги инородческих режимов Российской империи за рубежом на страницах одной работы не представляется возможным. Поэтому, оставив в стороне британскую Индию, Канаду, русскую, а затем американскую Аляску и многие другие любопытные примеры, посмотрим на параллели инородческого управления с французским Алжиром второй трети XIX в.
Система, подобная российскому варианту военно-народного управления для кочевых инородцев и оседлых туземцев Кавказского края и закаспийской области Туркестана, вводилась французами в Алжире. Она проводилась в рамках «туземной» или «арабской политики». Присоединение Алжира к Франции, как Кавказа и Туркестана к России, было совершено руками военных. Они же первоначально управляли обоими регионами. Поэтому в обоих случаях режимы косвенного управления туземцами разрабатывались военными властями и проводились в жизнь военными. Последние нередко обладали в пограничье неограниченной властью, что вызывало сильные расхождения между законодательными нормами инородческой и туземной политики и ее местным колониальным воплощением. На Кавказе надолго сохранилась память о деяниях «проконсула Кавказа» Ермолова. При этом довольно большими полномочиями обладали и начальники флангов и даже участков Кавказской линии – прикрывавшей южные рубежи империи укрепленной цепи крепостей и казачьих станиц, которая в эту эпоху постепенно перерезала весь регион по крупным рекам и Главному Кавказскому хребту. Нередко они представляли на местах высшее начальство империи. Похожее положение сложилось в Алжире 1830–1845 гг., когда на всех оккупированных территориях был установлен военный режим. Как вспоминал Пейн, военный начальник в Бу-Саада, «я чувствовал себя едва не королем и обладал неограниченной свободой рук. Великие племена всадников Ходны, эти кочевники Улед Наиль, не знали другого начальника кроме меня и не слушались никого другого»[366].
Истоки анализируемой системы управления нужно искать в Османской империи и зависимых от нее мусульманских государствах XVI–XVIII вв. В частности, после завоевания Магриба полицейские и судебные функции по управлению завоеванными землями турки передали части местного населения. В таком случае они не меняли ни системы управления, ни суда, ни обычного права местного берберского и арабского населения. На государственную службу принимались целые племена. Они образовывали освобожденную от податей «туземную» армию и полицию (махзен), в обязанности которой входил сбор налогов со всех прочих сельских общин и племен, отправление правосудия и подавление возмущений против османского владычества[367]. В первой половине XIX в. англичане ввели подобную систему управления в некоторых индийских княжествах, оказавшихся под английским протекторатом. На первых порах сходная «туземная администрация» сохранялась во французском Алжире. Похоже, что и русские военные, впервые применившие военно-народное управление на Кавказе, переняли ее у турок, как англичане и французы. Однако по мере завоевания и колонизации мусульманских регионов Востока европейцы все больше реформировали османскую систему косвенного управления. Внешне ее институты как будто оставались прежними. Но постепенно организация туземного суда и власти неузнаваемо изменилась под влиянием новой, колониальной идеологии.
После завершения завоевания и Алжир, и Кавказ были разделены на территории, находившиеся под военным и гражданским управлением. Введение в Алжире первых гражданских территорий, управлявшихся по законам метрополии, было начато по королевскому ордонансу 18 апреля 1845 г. Основной частью страны, населенной туземцами-мусульманами, в 1830-60-е гг. управляли военные. Здесь действовало косвенное управление. Власть, суд и сбор налогов были сосредоточены в руках местных владельцев, действовавших под контролем российских офицеров. В 1845 г. Алжир разделили на три провинции – Алжир, Оран и Константина. Каждой управлял французский дивизионный генерал. Провинции состояли из военных подразделений (subdivisions militaires), а последние – из кругов [палаток] (cercles) кочевого и полуоседлого «туземного населения». На Кавказе, точнее в Закавказье, подобное деление было введено раньше. Перешедшие под русский протекторат царства и княжества Грузии и мелкие ханства иранского Азербайджана еще в первой трети столетия были поставлены под власть российских гражданских чиновников. В 1846–1847 гг. в более «цивилизованном», по мысли имперских законодателей, Закавказье была введена общеимперская губернская администрация. Система управления обеими колониями являлась довольно мозаичной, но в Кавказском крае она была сложнее, что оказалось связано с более пестрым конфессиональным и этносоциальным составом населения.
Как и в Кавказском крае Российской империи в 30-70-е годы XIX в., в Алжире шла борьба между сторонниками противоположных способов решения «туземного вопроса». Европейские колонисты, обосновавшиеся на плодородных равнинах на побережье, предлагали согнать алжирских мусульман с их земель, т. е. осуществить план, подобный тому, что был проведен в 60-е годы XIX в. на Северо-Западном Кавказе генералом Н.И. Евдокимовым, командующим войсками Кубанской области. Военные предлагали разделить территорию Алжира на «гражданские» и «военные» территории и сохранить за туземцами их земли и обычаи на «военных» землях, куда доступ колонистам был бы запрещен. Похожий проект был осуществлен в дореволюционном Дагестане. Наконец, гражданские власти предлагали уничтожить право и суд туземцев, которые должны быть ассимилированы французами[368]. Колонистов и гражданских чиновников преследовал страх перед «туземной» мусульманской угрозой, подобный тому, что чувствовался у ряда русских чиновников в Туркестане и на Кавказе. Довольно ярко и откровенно его выразил Жером Бонапарт, возглавлявший в 1858–1860 гг. французское министерство Алжира и колоний. «Нам противостоит, – писал он, – вооруженная и живучая нация, пыл которой следует умерить при помощи ассимиляции». Министр не скрывал, что ставит перед собой цель «расчленения и растворения арабского народа (т. е. алжирских туземцев-мусульман. – В.Б., А.К.) (la dislocation du peuple arabe et la fusion)»[369].
Завоевание Францией Алжира и Магриба, как и российское продвижение на Кавказ и в Среднюю Азию, по своему характеру носило колониальный характер. Главным признаком колонии в обоих случаях был статус туземного населения (франц. indigenat), автономного, ущемленного в правах по сравнению с гражданами метрополии или Центральной России. Туземный кодекс был отменен в Алжире лишь в 1914 г., а на Кавказе – после революции 1917 г. Массовая колонизация значительной части земель Алжира, Закавказья и Северо-Западного Кавказа в последней трети XIX в. соединяла и Алжир, и Кавказ с Туркестаном с метрополиями. Вместе с тем, особенно в Алжире, она способствовала созданию общин европейских колонистов, которые нередко противопоставляли себя метрополии, отстаивая свое право на равные привилегии с жителями метрополии или центра империи. Русские переселенцы Кавказского края не имели перед туземцами-мусульманами тех привилегий, какими обладали колонисты в Алжире. Наконец, важно отметить высокий статус обоих регионов, выделявший их из других колониальных владений. Алжир занимал первое место среди заморских территорий Франции, хотя система и режимы управления здесь неоднократно и часто менялись. То же можно сказать о Кавказском наместничестве 1844–1881 гг., восстановленном между двумя русскими революциями (1905–1917).
При Наполеоне III система управления Алжиром неоднократно менялась. В 1858 г. должность генерал-губернатора была упразднена. Создавалось специальное Министерство Алжира, штаты которого вместе с высшей алжирской администрацией были ненадолго переведены в Париж, но в 1860 г. возвращены в г. Алжир. Тогда же был восстановлен и пост генерал-губернатора, на который был назначен влиятельный в Париже маршал Пелисье. Император строил обширные планы упрочения власти Франции в Северной Африки с предоставлением Алжиру еще большей автономии. В 1863 г. в письме к Пелисье Наполеон III так определил свои планы: «Алжир не просто колония, но арабское королевство. Под моим покровительством у туземцев должны быть равные права с колонистами. Я такой же император арабов, как и французов» [370]. Планам этим не суждено было осуществиться, однако автономия военных властей Алжира в 1851–1870 гг. приближалась к положению «туземного» Кавказского наместничества в составе Российской империи[371].
Одна из основных претензий, которые можно предъявить к работе Слокума, – это восприятие им объектов инородческой политики слишком по-позитивистски… Пожалуй, он слишком верит на слово заявлениям колониальных политиков и правоведов, объявлявших целью инородческой политики сохранение местного традиционного самоуправления с опорой на исконные обычаи туземцев[372]. В действительности народные традиции инородцев и туземцев до определенной степени конструировались в ходе колониального завоевания и создания инородческого косвенного управления. Об этом, в частности, говорят материалы, собранные по Кавказу и Степному краю[373]. Здесь в основу режимов косвенного военно-народного управления были положены родовая и сельская община и народный обычай, адат. Военные, управлявшие Кавказом, Туркестаном и Алжиром, находились под сильным влиянием социалистических теорий. Среди них были последователи сен-симонизма и фурьеризма. В 1870-80-е гг. среди военных и гражданских чиновников на русском Кавказе и в Туркестане встречались даже народники и социалисты[374]. Все это не могло не сказаться на содержании разрабатывавшихся с их участием законопроектов. Из социалистических учений того времени они усвоили идею об опоре на первобытную родовую общину, которая при некоторой модернизации может двигателем социального прогресса и подъема отсталых туземцев-мусульман, постепенного приучения их к современным нормам гражданской жизни. Община должна была стать основной ячейкой местного общества, основой всей иерархии власти и управления.
Решение опереться на общину отмечает перелом в системе местного управления туземцами и во французском Алжире, и на русском Кавказе, и в Туркестане. Интересно, что произошел он почти одновременно, в конце 50-х и 60-е годы XIX в. Еще в 1848–1863 гг. основной социальной ячейкой на военных территориях французского Алжира считались замиренные и приведенные к черте оседлости племена. Офицеры арабских бюро даже создавали туземные племена, например, в горах Кабилии, под руководством старшин (амин) деревень. Но уже в 1856 г. военный министр, которому подчинялся Алжир, в докладе императору объявил «первоочередной задачей в области управления дробление племен» на племенные фракции – дуары. Прежде это понятие означало круг палаток или лагерь группы бедуинов, внутрь которого на ночь загоняли принадлежащие им стада. Переведенное на язык колониального строительства, это слово стало пониматься как «зародыш арабской коммуны». Прежде всего, оно стало связано с определенной территорией. Численность изобретенных колонизаторами дуаров была унифицирована: в каждый вошло от 2 до 3 тысяч туземцев. Крупные племена дробились, а мелкие объединялись в дуары. В 1863–1868 гг. 789 племен было преобразовано в 1189 дуаров, к декабрю 1870 г. еще 372 племени подверглись дроблению на 667 дуаров[375].
Дробление племен можно сравнить с уничтожением «вольных обществ» Восточного Кавказа, разделенных в 1858–1867 гг. на территориальные округа, наибства и сельские общества. В местном арабоязычном делопроизводстве последние продолжали именовать джамаатами (кстати, синонимом алжирского джемаа, таджмаит), однако значение этого понятия (как и в случае с дуарами в Алжире) резко изменилось, что не всегда учитывается в историографии[376]. Джамаат превратился в бессословную общину (1868). В нее допускались свободные общинники (уздени) и уравненные с ними в правах освобожденные к 1867 г. рабы. Чтобы войти в сельское общество, знатные семьи из числа беков подавали прошение окружному начальству. Были созданы новые органы управления общиной, включавшие в себя старшину (бегавул) с помощниками и сельский суд в составе кади и знатоков местного адата. Реформированный джамаат стал основным посредником между горцами и военными властями наместничества. Он отвечал за уплату налогов, поддержание правопорядка, выдачу разбойников и повстанцев, ремонт дорог и выделение подвод для нужд войск, проходящих по ее территории. На территориях военно-народного и военного управления мусульман освободили от воинского призыва, как и прочие категории инородцев. В армию и горскую милицию (жандармерию) принимали лишь добровольцев.
Так были установлены дожившие до XX в. изобретенные «традиционные» органы управления общиной – сельский сход и сельская администрация во главе со старшиной. Дореформенная «община» на Северном Кавказе и в Туркестане включала в себя различные страты «туземного» населения: знать (беки, бии, эфенди), свободных общинников и рабов. Целью реформ было освободить рабов, вывести за пределы общины, поставив на русскую службу, знать и превратить общину в эгалитарное «сельское общество», однотипное с пореформенной русской крестьянской общиной. Кроме того, для занятия должностей, как и прежде, требовалось хорошее знание адата и шариата, узаконенного в пределах военно-народного управления. Вместе с тем, это знание было формализовано и включено в систему имперского управления горцами. Чтобы занять должность старшины, члена сельского суда и шариатского судьи (кади), нужен был не только выбор общины, но и сдача экзаменов[377] с последующим утверждением начальством округа. В обязанности сельского кади вошло ведение метрических книг, включенных в общую систему российской статистики. Муэдзин мечети стал выполнять обязанности секретаря суда. Были определены упрощенные, но строго регламентированные правила делопроизводства[378]. Пережив «старый режим», пореформенная община стала базой для колхозного строительства на Северном Кавказе и в Средней Азии[379].
По мысли российской администрации, реформа обычного права и общины на окраинах имели целью подготовить переход аборигенов к полному принятию российского гражданства и распространения на окраины законодательства империи. В этом отношении больше всего аналогий можно обнаружить в законопроектах, связанных с осуществлением в России крестьянской реформы. Видение имперскими законодателями российских инородцев удивительно напоминает их восприятие крестьян, освобожденных от крепостной зависимости в 1861 г. Недаром структура и даже названия управления крестьянами и туземцами поразительно сходны. Для обеих категорий населения империи создавались сходные уровни местной власти: родовая или сельская община и волость. Сам принцип их построения свидетельствует о едином подходе к организации местной власти на окраинах Российской империи и в русской деревне. Определенные параллели обнаруживают пореформенные народные суды и судебные учреждения в русской деревне. И те, и другие учитывали местный правовой обычай. Резюмируя такое положение, известный дореволюционный юрист Н.С. Таганцев отмечал, что «обычное право является правоисточником для судебной власти… для некоторых инородцев окраин и для сельского населения империи»[380]. Действие общероссийского законодательства было здесь ограничено. По Уложению о наказаниях 1845 г. инородцы были временно изъяты из-под действия общих уголовных законов (ст. 168) «по состоянию их нравов и образу жизни». На основании ст. 102 Общего положения о крестьянах волостные суды, а также волостные и сельские старосты при определении наказаний учитывали действие обычаев и в области уголовной юрисдикции этих судов. Реформы 1860-1880-х годов предусматривали меры по повышению гражданского правосознания как крестьян, так и инородцев.
В XX в. пореформенная община послужила основой советского и национального строительства. В обоих регионах произошла унификация системы власти и права на всех уровнях. При этом сохранилась и внутрирегиональная мозаика.
Джон Слокум выделяет целый раздел свой статьи описанию неудач инородческой политики в позднее имперское время. По его мнению, к началу XX в. русификаторская политика национализирующейся империи по отношению к инородцам потерпела крах[381]. Это сложный вопрос, связанный с источниками изучения инородческого вопроса. С одной стороны, имеется большая литература, посвященная критике инородческой политики как насильственной русификации нерусского населения империи. В нее входят материалы ревизий последней четверти XIX – начала XX в. Приезжавшие из Петербурга на окраины комиссии, будь то Туркестан, Сибирь или Кавказский край, неизменно находили множество случаев злоупотребления чиновниками властью, несоответствия анахроничных режимов косвенного управления общим нормам законов империи и современности, недовольства населения[382].
Кроме того, представлявшие инородцев депутаты Думы разных созывов постоянно упрекали администрацию окраин за проведение антинародной колонизаторской политики, заявляя о нежелании «туземного населения» подвергнуться русификации и жить в условиях колониального режима с косвенным управлением, под властью анахроничных первобытных обычаев и произволом русских военных[383]. Интересно, что представители инородческих элит, влившиеся в политизированную образованную часть российского общества, по существу разделяли ориенталистские и колониальные представления русских националистов о неразвитости и враждебности цивилизации инородческих окраин. По их мнению, партикуляристское инородческое законодательство способствовало консервации такой отсталости, тормозя социальный прогресс и цивилизацию туземцев. В частности, такой точки зрения о российских туземцах-мусульманах Крыма, Кавказа, Поволжья и Туркестана держался виднейший представитель обновленческого движения джадидов Исмаил-бей Гаспринский[384].
Все это, несомненно, доводы в пользу «пробуксовки» поздней имперской инородческой политики, если использовать выражение Слокума. С другой стороны, не следует принимать на веру мнения ревизоров и жалобы инородческих депутатов. Выводы комиссий из центра во многом зависели от борьбы разных фракций имперской бюрократии. Они выражали скорее точку зрения одной из них, чем непредвзятое мнение, вынесенное из объективного анализа реальной обстановки на местах. Старые и опытные колониальные чиновники нередко критиковали такие комиссии, например, направленную в 1882–1883 гг. в русский Туркестан комиссию под руководством тайного советника Ф.К. Гирса, обвиняя их в «легковесности»[385]. Члены комиссий, да и инородческие депутаты Думы были мало знакомы с жизнью инородческой глубинки, которую любили описывать в патетических тонах. Последние были в большинстве своем юристами и публицистами, давно проживавшими в столице и практически не сталкивавшимися с действием инородческого законодательства.
Услышать мнение об инородческой политике самих туземцев-инородцев, чтобы проверить подобную критику, не так-то просто. Вместе с тем имеются косвенные доказательства того, что в большинстве случаев на Кавказе и в Туркестане они постепенно свыклись с режимами туземного управления. Об этом говорит сохранившаяся документация туземных сходов судов в Дагестане и Туркестане[386]. На основе модернизации местного адата и шариатского права здесь удалось создать относительно гибкую судебно-административную машину, которая почти полвека после завершения реформ справлялась с решением большинства конфликтов в уголовной и поземельной сферах. Благодаря ее деятельности туземцы-мусульмане обрели на некоторое время внутреннюю стабильность и безопасность, что привело к росту населения и благосостояния отдельных инородческих окраин после затяжных войн и завоеваний.
Если говорить о Сибири, то к концу XIX в. у местных инородцев сложились основные элементы сословной самоидентификации, обусловленные фактором категоризации этого населения государством, особым порядком управления и суда, землепользования, освобождением от воинской повинности и отношением к ясаку в прошлом и настоящем. Эти маркеры в той или иной степени отличали инородцев всех разрядов от близких им по статусу государственных крестьян. Осознание ими специфики своего социально-правового состояния ярко проявилось при проведении в конце XIX – начале XX вв. серии реформ, направленных на ликвидацию особенностей административно-правового и экономического положения этой части сибирского социума[387]. Последствия этих изменений вызывали негативную реакцию у основной массы индигенного населения. Оно стремилось сохранить свой образ жизни, «инородческий» и «ясачный статус», обеспечивающий ряд льгот и особые права в сфере землепользования. Подавляющая часть инородцев
Севера Западной Сибири при этом, как правило, не проявляла особого стремления к участию в формирующихся институтах гражданского представительства. Этническая элита, терявшая авторитетность своих позиций в системе низового управления, не шла дальше формулировки тезисов о сохранении природных прав и преимуществ, полученных родовитыми предками. Напротив, в Южной и Восточной Сибири исследователями отмечена быстрая политизация индивидуального и общественного сознания туземного населения, активного откликнувшегося на выборы в Государственную Думу и связывавшего с ней надежды на изменение к лучшему своего положения.
Джон Слокум не без оснований завершил свой блестящий обзор имперской одиссеи инородческого дискурса с гибелью самой империи в 1917 г. Правильно ли это? Несомненно, что уже в ближайшие месяцы после Февральской революции 1917 г. понятие исчезает из официального употребления как политически некорректное и даже неприличное. Одновременно оно пропадает из прессы и печати. По замечанию С.В. Соколовского, специально занимавшегося этим вопросом, последней работой об инородцах Сибири была работа 1917 г. И. Серебренникова[388]. Похожий негласный запрет на употребление понятия можно наблюдать в Петрограде, Москве и на мусульманских инородческих окраинах. Не случайно один из ведущих правительственных экспертов по инородцам-мусульманам С.Г. Рыбаков избегает этого термина в своем «Обзоре русского законодательства и правительственной политики в отношении мусульман» (апрель, август 1917 г.), несмотря на то, что оба были основаны именно на этом понятии[389].
Советская власть всеми силами пыталась обозначить разрыв в преемственности с прежней, царской, на первых порах хотя бы с помощью чисто символических средств. Необходимость эта была обусловлена политической позицией большевиков по отношению ко всему прежнему, включая, разумеется, все социально-значимые классификации (сословно-классовые, лингвокультурные, этнонациональные и т. д.). Придумать язык, одновременно понятный народу и новый, рвущий нити привычных ассоциаций и связей с ненавистным прошлым, было чрезвычайно трудно. По остроумному замечанию С.В. Соколовского, эта задача была решена с помощью сочетания партийного жаргона с тщательно отобранными по принципу идеологического соответствия старыми терминами. На первых порах термин инородцы успешно заменяло понятие туземцы: вместо инородных управ возникли тузсоветы и тузРИКи, а документы новой власти, касавшиеся коренного населения, были полны выражений типа «туземные племена» и «туземцы Севера». Не менее широко применялось понятие «мусульмане» («МусБюро» и проч.).
Но уже в 1920-е годы новая власть, начав с осторожных, абстрактных и малопонятных широким слоям населения «национальности», «национальных меньшинств» и «этнографических групп»[390], перешла на привычные стереотипы мышления о далеких и неразвитых туземцах. Утвержденное в октябре 1926 г. ЦИК и СНК «Временное положение об управлении туземных народностей и племен Северных окраин РСФСР» хотя и отказалось от невозможного более дореволюционного инородческого словаря, по сути старательно копировало принципы создания автономной туземной администрации, основанной на родовом принципе, выраженные еще в Уставе Сперанского[391]. Первые акты советской власти вообще не содержали открытых упоминаний о народах Сибири и Севера. Шла борьба за привлечение на ее сторону политически активных национальных элит Украины, Поволжья и Кавказа, и ведавший делами инородческих окраин Наркомат по делам национальностей пользовался общими терминами – «народ» и «национальность»[392]. Первый декрет с упоминанием «туземцев Севера» появился лишь в январе 1924 г. В последующем туземцы как «эвфемизм» для обозначения «освобожденных от царского гнета инородцев» Сибири, Туркестана и Кавказа широко используются в советских официальных документах и переписке, образуя множество неологизмов и сокращений. Основные из них, собранные в работе Соколовского, образуют следующий внушительный список: туземное население, туземцы Севера, туземный Север, тузрик, тузсовет, кочсовет, туз. район, туземные народности, малые туземные народности Севера РСФСР, туземное население северных окраин, туземные племена, племена северных окраин, народности северных окраин, северные народности, малые народности северных окраин, мелкие народности Севера, малые народности Севера, ведущие кочевой и полукочевой образ жизни, туземные народности и племена северных окраин, народности нерусского языка, народы Крайнего Севера, северные народы, нацменьшинства, национальности, нацменовский сельсовет и проч.[393] Не меньше аналогичных примеров дают Кавказский край и Туркестан.
Период с 1924 по 1932 гг. стал пиком термино- и законотворчества, когда свет увидели более 50 нормативных документов, содержащих около 20 терминов для обозначения бывших царских инородцев, ставших советскими туземцами и даже получившие свои туземные Советы, или тузСоветы. Организованный в 1925 г. при президиуме ВЦИК, Комитет содействия народностям северных окраин развернул бурную законодательную деятельность. Ее терминотворческая сторона отразилась в создании к 1926 г.
формулы «туземные народности и племена северных окраин», кочевавшей из документа в документ в течение трех лет, после чего ее заменило выражение «малые народности Севера». Общее направление развития терминологических поисков шло в сторону принятия названия «коренной народ», которое и утвердилось в советском законодательстве, политике и науке. Но еще в постановлении ВЦИК от 21 декабря 1931 г. наряду с выражениями «коренные народности Севера» и «коренное население Дальнего Севера, Сахалина и Камчатки» употреблялись словосочетания «туземные народности Севера» и «нацменьшинства»[394]. В перечисленных выше понятиях 1920-1930-х годов подчеркивается малость (не народы, а племена и народности, причем «малые», «мелкие»)[395]. Второй устойчиво воспроизводящейся темой при всяком упоминании коренных народов является их удаленность от центра (народности Крайнего Севера, племена северных окраин, народы северных регионов и т. п.).
Слокум верно отметил, что инородцы исчезли из энциклопедических справочников как «антинаучное понятие» (по уже цитировавшемуся выше авторитетному мнению Л. Штернберга (1910 г.) и его советских продолжателей). Этого понятия не было ни в одном из трех изданий Большой советской энциклопедии (БСЭ, 1926–1947, 1949–1958, 1969–1978), а также в Советской исторической энциклопедии (СИЭ). Правда, Слокум не очень внимательно читал БСЭ или не удосужился обратиться к ее третьему изданию. В нем между привлекшими его внимание «Инородными телами» и «Иносказанием» есть небольшая справочная статья московского историка Н.П. Ерошкина про инородные управы, созданные по Уставу Сперанского для кочевых инородцев Сибири и просуществовавшие до замены их в 1901 г. волостными управами[396]. Но дело не только в употреблении тех или иных понятий. По крайней мере в советской России периода социалистических преобразований 1920-1930-х годов инородческий дискурс продолжал оказывать влияние на законодателей и чиновников, убежденных в неразвитости «туземных народностей и племен северных окраин», Туркестана и Кавказа, их нежелании вписываться в модернизационные кампании. И хотя советская кампания 1920–1930 годов по преодолению «отсталости» имела с точки зрения властей определенные успехи, в позднее советское и даже постсоветское время тема интеграции коренных народов продолжала увлекать политиков и ученых и тем самым не снималась с повестки дня.
Подведем основные итоги. Рассмотренные выше материалы позволяют предположить, что инородческий дискурс возник в России задолго до его концептуализации и интеграции в общеимперское законодательство в 1822 г. В результате реформы Сперанского термин «инородцы» стал означать юридически определенную совокупность этно-сословных групп, сложившихся в результате взаимодействия империи и местных кочевых и оседлых обществ на преимущественно восточной российской периферии XIX – начала XX в. История возникновения и развития понятия позволяет понять формообразующую роль сибирского фактора в колониальной политике России. Она также проливает свет на сложные связи и взаимные влияния между фронтирами империи в Сибири, на Кавказе и в Средней Азии через военных и гражданских чиновников, местные элиты, законодательство, земельную и школьную политику.
Инородческий вопрос не составлял чисто российской специфики. Параллели инородческим режимам управления Сибири, Казахской степи, Туркестана и Кавказа можно обнаружить на окраинах Британской и Французской колониальных империй среди созданных колонизаторами общин туземцев, например, во французском Алжире и на американской Аляске.
Инородческая политика империи основана на разных вариантах косвенного управления посредством местных туземных элит под контролем гражданских чиновников и офицеров российской армии. Инструментами конструирования инородческих обществ служили родовая или сельская община и народное или обычное право, созданные империей на основе туземных систем права и сегментов общественных систем (племен, (на) родов и т. д.).
Инородцы представляют важнейшее понятие колонизаторского дискурса, развивавшегося на восточных окраинах царской, а затем Советской России в течение столетия, с реформ Александра I и кончая советскими национальными преобразованиями. Значение дискурса менялось вместе с трансформацией империи от создания законодательства об инородцах в 1820-е годы через эпоху Великих реформ до национальных движений рубежа ΧΙΧ-ΧΧ вв. и реабилитации национальных меньшинств в ранней Советской России. Не стоит ограничивать историю инородческого дискурса законодательной практикой 1822–1917 гг. Истоки его уходят в идеологию эпохи Просвещения XVIII столетия. Замена понятия «инородцы» на «туземцев», а впоследствии на «коренные народы» не помешала инородческому дискурсу оказывать существенное влияние на ранние советские проекты по нациестроительству и модернизации бывших восточных окраин страны. При изучении инородческого дискурса наряду с историей большую роль играет историческая этнология, помогающая понять нюансы функционирования понятия в центре и на разных окраинах царской и ранней советской России.