А. К. Бустанов

С учреждением Азиатского музея в Санкт-Петербурге в 1818 г. возник новый центр русского востоковедения, ставший известным благодаря его коллекции рукописей и историко-филологическим исследованиям письменных источников. Даже после перевода академического Института востоковедения из Ленинграда в Москву в 1950 г. отдел рукописей остался на прежнем месте в Ленинградском отделении Института востоковедения, по-прежнему воспринимавшемся в качестве школы классического, неполитического, филологического востоковедения. Эта нарочитая дистанцированность от политики являлась общим местом для ленинградских востоковедов. Предполагаемая «аполитичность» классических востоковедов связана с образом ленинградской интеллигенции в целом, обычно описываемой высокими идеалами и ценностями, мало интересующейся политикой. Тем не менее в этой статье я хочу показать, что в советскую эпоху ленинградская интеллигенция и среди них востоковеды оказались в ситуации, когда вовлечение в политику стало неизбежным.

В этой статье я предлагаю анализ нескольких филологических проектов, проводившихся в основном ленинградскими востоковедами между 1930-ми и 1970-ми годами. Эти проекты заслуженно считаются гордостью советской науки. В то же время они ярко демонстрируют механизмы вовлечения восточной филологии в политику. Мой основной тезис заключается в следующем: хотя источниковедение в Ленинграде осталось далеким от вульгарной государственной идеологии, издательские проекты в области востоковедения начинались и велись по политическому заказу и затем использовались как основные источники для официальных исторических нарративов, особенно в новых советских метаисториях для каждой из среднеазиатских республик. Что касается публикации источников в Ленинграде в 1930-е годы, после Второй мировой войны они стали основой для полномасштабных республиканских историй, нацеленных показать преемственность с древнейших времен до середины XX в.

Обычно ученые объясняют преимущественно аполитичный характер петербургской/ленинградской школы востоковедения очевидным влиянием немецкой традиции, предположительно, менее связанной с колониальными практиками, чем востоковедческие школы Британии и Франции. Многие крупные русские востоковеды начала XX в. были немцами по происхождению и представляли немецкую модель текстологического востоковедения[193], в основном с фокусом на древние тексты[194].

Смогли ли востоковеды-филологи дистанцироваться от советской политики? Как они действовали в академической системе, созданной большевиками? В какой степени дореволюционные традиции классического востоковедения в Санкт-Петербурге были продолжены или же мы должны действительно вести речь о разрыве традиций? Есть ли связь между источниковедением и национальным строительством в Средней Азии? Можно ли считать сам язык и методы классического востоковедения в среднеазиатских республиках колониальным?

Инструменты советской политики в научной сфере заключались в институтах, дискурсах и ежедневном управлении советской наукой. Анализ этих инструментов показывает высокую степень политизации советского востоковедения. С тем чтобы концептуализировать этот инструментарий, я предлагаю использовать термин «восточные проекты»[195]. Под «восточными проектами» я понимаю важные академические программы в советском востоковедении различного объема, длительности и содержания. Обычно они начинались с заявки в Президиум Академии наук СССР или соответствующие институты республиканского уровня[196]. Эти заявки писались ведущими учеными в данной области, нередко по политическому заказу. «Восточные проекты» проводились большими коллективами специалистов, объединяли ученых разных специальностей из нескольких учреждений в центре и на периферии. Первичные заявки, сохранившиеся в архивах академических институтов, обычно включают обоснование необходимости проекта – здесь речь шла скорее о политическом весе замысла, нежели о его чисто научных достоинствах. Эти документы показывают, что авторы заявок вполне осознавали политизированный контекст научной инициативы и пытались его использовать для своих целей. Кроме того, заявки обычно предоставляют информацию о предыдущем исследовательском опыте, включают рабочий план и бюджет, нередко достигавший внушительных сумм. Я предлагаю называть эти проекты «восточными», потому что в их основе лежали перевод и издание арабских, персидских и тюркских рукописей – главное занятие классического востоковедения. Иногда заявка на проект фокусировалась не на одном регионе, а на нескольких, т. е. источники по истории одной или нескольких республик должны были публиковаться в течение нескольких лет. В таком случае проекты могли превращаться в длительную научную программу. «Восточные проекты» могли также функционировать как крупные кампании, например, как советские археологические экспедиции в Хорезме или Отрарском оазисе[197]. Тем не менее не все «восточные проекты» оказались хорошо задокументированы. Иногда мы находим в архивах только черновики без дальнейшего развития документации, в то время как в других случаях мы имеем дело с полной историей проекта от начала до финальных публикаций его итогов. В этих случаях возможно даже сравнивать разные политические нарративы и связывать их с отдельными научными темами.

«Восточные проекты» являются прекрасным поводом для анализа двух характерных черт академического советского востоковедения: его коллективного характера (работа в больших «бригадах») и центрального планирования. Если ранее научные начинания в Российской академии наук были результатом частных инициатив, за исключением, быть может, крупных экспедиций, начиная с 1930-х годов советская система заставила ученых работать в больших научных коллективах над длительными проектами с четко определенным планом работы и очевидными политическими целями. Важно, что темы работ назначались, а не вырабатывались самими исследователями. Большие проекты велись руководителями, несущими ответственность за успех начинания перед Академией. Нередко эти руководители превращались в «монополизаторов науки», поскольку, как только руководитель проекта сумел установить связь между Академией и руководством Партии, он получал свободу на разработку своих теорий и развитие амбиций. Конечно, «восточные проекты» могли как ограничивать, так и расширять возможности их участников. В любом случае они являлись ключевым инструментом для взаимодействия между центрами и перифериями советского востоковедения.

Навстречу новой системе: планирование и коллективизм

В течение 1920-х годов советское правительство уделяло большое внимание так называемому зарубежному Востоку, рассматривавшемуся в качестве объекта для экспорта большевистской революции[198]. Уже в то время изучение Советского Востока оказывается в фокусе власти, но Гражданская война, институциональная анархия и сложные отношения с интеллигенцией делали невозможными серьезные и широкомасштабные исследования. Тем не менее большевики решили напрямую вторгнуться в научные структуры и управление. Они осознали власть институтов и больших научных организаций, через которые можно было организовать важные научные поиски. Проблема заключалась в том, что многие научные институты имперской эпохи в Ленинграде состояли из небольшого количества ученых, малопригодных для задач нового времени. Поэтому правительство решает создать свою параллельную сеть институтов. Значение Советского Востока как научной темы государственного значения привело к созданию Коммунистического университета трудящихся Востока (КУТВ) в Москве в 1921 г. Через четыре года, 18 мая 1925 г., И.В. Сталин сформулировал основные задачи этого учебного заведения в качестве университета для подготовки студентов из Советского и зарубежного Востока. Сталин считал, что КУТВ должен готовить специалистов для народов Востока с тем, чтобы развить социалистическое строительство и национальные культуры в республиках. Последние должны были быть «пролетарскими по содержанию и национальными по форме».

Главной организацией для изучения Востока в стране была Академия наук. Большевикам нужно было несколько лет, с 1928 по 1931 гг., чтобы переориентировать это старое учреждение на новые задачи режима. В царской России Академия наук была скорее клубом привилегированных интеллектуалов, чем коллективом научных сотрудников. В советском контексте такой институт рассматривался скорее как пережиток буржуазного прошлого. В конце 1920-х годов правительство решило предпринять усилия по «советизации» Академии наук. Этот процесс начался в 1928 г. с кампании против Академии, развернувшейся в «Ленинградской правде». На ее страницах Академия была названа центром сосредоточения сторонников старого режима[199]. Власти изменили социальную структуру Академии и весь стиль работы. Планирование стало ключевым параметром в научной работе. Каждые пять лет научные институты получали официальные распоряжения (директивы) из Президиума Академии наук, в которых указывались важные области исследований и выдавались общие инструкции о том, как организовать работу. 3 октября 1930 г. на общем собрании Академии наук была принята система пятилетних планов[200]. В том же году был открыт ряд новых институтов, сформировавших новую структуру Академии наук СССР во главе с Президиумом. Каждый институт в системе Академии включал несколько тематически ориентированных групп и секторов. Введение планирования имело длительный эффект на советскую научную работу. Ученые получали задания относительно тематики необходимых государству исследований, поскольку Академия наук являлась бюджетным учреждением и все ее сотрудники находились на службе у государства. Научные задачи должны были решаться в отведенный период времени, в то время как личные научные интересы отдельных ученых практически игнорировались администрацией. Этот факт оказался ключевым для поколений востоковедов, вынужденных работать в этой системе, регулярно публиковаться на заданную тему, оставляя свои планы на потом.

Уже в 1930 г. администрация Института востоковедения во главе с академиком С.Ф. Ольденбургом (1863–1934)[201] должна была составить свой первый пятилетний план. В Архиве востоковедов в Санкт-Петербурге я обнаружил детальную документацию к каждому пятилетнему плану за период с 1930-го по 1970-е годы, в которых описываются научные темы, закрепленные за конкретными учеными. Первый такой документ, составленный в Президиуме Академии наук, относится к 1930 г. Это важно, поскольку 1928–1931 гг. известны как «большой перелом» в Академии наук, когда всё учреждение было перестроено под задачи большевистского государства[202].

Инструкции по составлению первого плана Института востоковедения содержат введение и три параграфа: связи, научные кадры и смета. Введение содержит общие научные цели, отражающие государственные требования: 1) соединить научную работу с задачами экономического и культурного развития и 2) централизировать исследования с тем, чтобы «ускорить строительство социализма»[203]. Секция о связях содержит распоряжение о создании научного плана, который охватывает всю сеть научных учреждений в области востоковедения со всего Советского Союза. Планируемая работа должна была быть согласованы с другими учреждениями в целях избежать дублирования, поэтому каждое учреждение должно было иметь четкую специализацию. Авторы документа предложили создать крупные научные центры, обеспеченные компетентным персоналом и материальной поддержкой. Эти центры должны были адаптировать свои научные компетенции к политическому спросу. Это не удивительно, поскольку Академия теперь оказалась в непосредственном подчинении Совету народных комиссаров и потеряла былую независимость[204].

На основе вышеупомянутого документа администрация бывшего Азиатского музея (с 1930 г. – Институт востоковедения) сформулировала план работы на 1930–1934 гг. Анонимный автор (скорее всего директор института, Сергей Ольденбург) сформулировал общую задачу Института – собирать, хранить и изучать восточные книги и рукописи и европейскую литературу, связанную с академическим востоковедением. В то же время востоковеды должны были изучать историю, искусство и литературу Советского Востока[205]. Эта задача также упоминается в «восточных проектах» 1930-х годов. Например, во вводной статье (1938), посвященной персидским источникам по истории туркменского народа в XVI–XIX вв., иранист А.А. Ромаскевич (1855–1942) упоминает задачу, поставленную Партией и Правительством по изучению «гражданской истории» народов СССР и народов Советской Средней Азии. Эта задача предполагала тщательное изучение оригинальных источников[206].

Однако статус классического востоковедения оставался неустойчивым. В начале 1930-х годов официальная пресса открыто выступила против «старого» филологического востоковедения[207]. Из-за давления внутри и вне Академии наук многие востоковеды оказались вынуждены сотрудничать с режимом и выполнять требования государства. В то время как до 1917 г. некоторые ученые мечтали, что их исследование может оказать больше влияния на политику[208], после «советизации» Академии научная работа была поставлена под непосредственный политический контроль. Уже до Октябрьской революции В.В. Бартольд указывал на политическую значимость изучения Востока с опорой на классические тексты и древности, в отличие от любого прямого и неподготовленного исследования современности[209].

С начала 1930-х годов изучение Советского Востока велось в рамках совместных проектов и крупных научных коллективов. Наряду с введением планирования коллективная форма организации советского востоковедения путем объединения сил отдельных ученых в научно-исследовательских группах стала одной из главных особенностей его развития. Уже в 1933 г. С.Ф. Ольденбург в тесном сотрудничестве со своими коллегами в Институте составляет второй пятилетний план Института востоковедения, в котором он обосновывал необходимость увеличения преподавательского состава Института: «Научные кадры должны быть подготовлены не только по линии и за счет ИВ Академии наук, но также и за счет нацреспублик, которые не менее заинтересованы в работниках культурной революции и могут снабдить нас не только контингентом научных сил, но и материальными средствами для подготовки их. В подготовке кадров большое место должна занять переподготовка научных сил нацреспублик под руководством и при содействии Института востоковедения Академии наук, путем созыва конференций, взаимных командировок по конкретным заданиям, через участие в совместной разработке отдельных тем и т. д.»[210]. Таким образом, предусматривалось тесное сотрудничество центра востоковедения в Ленинграде с местными институтами в республиках. Несмотря на то, что национальные республики упоминались в качестве инициаторов проектов и основные расходы должны были покрываться этими республиками, это не означало менее значительную роль института в Ленинграде. Важно, что система стажировок, конференций и рабочих групп был создана уже в 1930 г. и оставалась обычной практикой до конца Советского Союза. Особое внимание было уделено подготовке национальных научных кадров под руководством Института востоковедения. Для этого Ольденбург предложил организовать общие конференции, взаимные научные визиты (от центра в республики и наоборот) и участие в совместных проектах («темах»). Рабочие группы в этом пятилетием плане составляли значительную часть ученых (но еще не из республик). Как поясняет Ольденбург, «Наука не может быть исключительной привилегией узкого круга специалистов-ученых, отдельные функции ее могут выполнять и не профессионалы-ученые и даже не востоковеды. Чтобы воспользоваться этими силами, весьма разнообразными по своим методологическим, специально-востоковедным, языковым и общеобразовательным знаниям и навыкам, надо широко практиковать коллективные формы работы (бригады). Мало того, что бригадная работа будет содействовать обмену опытом, она позволит вовлечь в процесс научно-исследовательской работы таких сотрудников, которые могут выполнять только весьма простые операции и которые сами по себе, вне коллектива, оказались бы непригодными для научной работы. С другой стороны, коллективная форма работы расширит наши возможности, так как то, что недоступно одному, легко и свободно может выполнить бригада. Социализм расширяет задачи, но дает в то же время и более широкие средства к разрешению этих задач»[211]. Таким образом, предлагалось решение социальной задачи: «разбавить» самодостаточные круги ученых, включив в них пролетариев («непрофессионалов») и тем самым избежать «вредной» индивидуализации академической жизни. Эта система стала очень распространенной для проектов советского востоковедения: самоорганизация ученых в частных кружках (таких, как кружки алтаистов и арабистов[212]) была заменена концентрацией специалистов в официальных академических учреждениях.

В 1934 г. в общем процессе подчинения науки советской власти Академия наук переехала из Ленинграда в Москву, чтобы быть под контролем правительства. Два года спустя была начата «коллективизация Академии»: она предполагала запуск больших коллективных проектов, в то время как отдельные исследования за пределами общего плана рассматривались как вредные. Тем не менее по-прежнему существовала возможность частной инициативы. Не все произведения, опубликованные советскими востоковедами 1930-х и 1940-х годов, были результатом общей научной программы, установленной в Ленинграде. Исследования продолжали вестись на индивидуальной основе, но и в этих случаях они обеспечивали тесное сотрудничество между центром и республиками. В 1935 г., то есть одновременно с другими проектами такого рода, иранист А.Н. Болдырев (1909–1993) начал готовить критический текст «Бадаи‘ ал-вакаи‘» Зайн ад-Дина Васифи (XV–XVI вв.). Болдырев начал свою работу в Таджикской базе Академии наук СССР, продолжил ее в Секторе Востока Государственного Эрмитажа, и закончил его в Институте востоковедения в 1949 г.; лишь в 1961 г. его работа была опубликована[213]. Таджикская сторона была весьма заинтересована в этом издании и поддержке Болдырева. Эта ситуация, возможно, сопоставима с изданиями источников по отдельным республикам, когда работа была организована соответствующими республиканскими институтами.

Наряду с проектами в Ленинграде, в Средней Азии работы по восточному источниковедению были представлены в работах А.А. Семенова (1873–1958)[214]. До 1917 г. Семенов работал на различных официальных постах. Затем он поступил на службу в академический институт, но в начале 1930-х годов он был арестован в Душанбе и сослан в Казань. Начиная с 1935 г. Семенов работал в Ташкенте в НИИ искусствознания УзССР, где он изучал средневековую историографию и арабографическую эпиграфику Средней Азии. Даже будучи человеком с «сомнительным прошлым» как бывший царский чиновник, Семенов участвовал в различных ленинградских проектах и некоторое время даже руководил проектом по изданию хроники Рашид ад-Дина (см ниже).

Уже в 1920-е годы Семенов участвовал в выявлении арабографических произведений в советском Узбекистане и составил список источников по истории узбекского народа[215]. Незадолго до Второй мировой войны он сформулировал свой план издания рукописных произведений, и этот проект начал реализовываться на Историческом факультете Среднеазиатского государственного университета (САГУ) в мае 1940 г. В октябре 1942 г. комиссия по переводу среднеазиатских арабографических рукописей в Государственной публичной библиотеке Узбекской ССР получила приказ публиковать основные историографические работы по истории Тимура (ум. 1405). Для этого проекта А.А. Семенов переводит персидскую хронику XV в. Гийас ад-Дина Йазди «Китаб-и рузнама-йи газават-и Хиндустан». Позднее Семенов опубликовал ряд важных письменных источников на персидском и чагатайском языках, таких как «Тарих-и Муким-хани», «‘Убайдуллах-нама» и «Тарих-и Абу-л-Файз-хан»[216]. Семенов сочетал переводы историографических работ с началом программы по каталогизации редких рукописей в Ташкентском институте востоковедения.

В Ленинграде же некоторые подобные работы попадали под нож цензуры. Например, уже в 1928 г. востоковед Николас Поппе (1897–1991) работал над филологическим изданием монгольской части арабо-персо-тюрко-монгольского словаря «Мукаддимат ал-адаб»[217]. Вот как он описывает особенности этой работы:

«Труд был наконец опубликован в 1938-39 гг., но не совсем так, как я планировал. В дополнение к правкам цензуры я должен был сменить слово «чагатайский» на титульном листе на «тюркский», поскольку Самойлович, помогавший мне с тюркской частью, был против термина «чагатайский» и настаивал на использовании «литературного языка Средней Азии». По иронии судьбы мне пришлось также опустить имя Самойловича в благодарностях, поскольку летом 1938 г. он был арестован и исчез. Таким же образом мне пришлось убрать упоминания Ф.А. Розенберга, специалиста по фарси и особенно согдийскому языку, помогавшего мне с персидскими словами. Его заставили уйти на пенсию, и он стал своего рода «нечеловеком». Я также убрал имена Фитрата и Гази Али Юнусова, двух узбекских ученых, помогших получить копию словаря. Оба были арестованы и расстреляны в ходе ликвидации узбекских интеллектуалов в 1937 г.»[218].

Тем не менее Поппе был готов сотрудничать с большевиками. В 1932 г. он получил награду от руководства Института востоковедения за его активную работу и высокий уровень «политического сознания»[219]. В администрации подчеркнули, что «последние труды, написанные Н.Н. Поппе, доказали, что он вооружен марксистско-ленинской методологией»[220].

В ходе 1920-х годов и в начале 1930-х годов правительство большевиков изменило всю структуру и дух Академии наук. Этот центральный научный орган в стране оказался под сильным политическим давлением; его цели были переориентированы в сторону областей, в которых партия была наиболее заинтересована. Даже сам стиль повседневной работы был резко изменен. Введение пятилеток и больших научных центров и коллективов, а также долгосрочных проектов и научно-исследовательских программ сделали советское востоковедение сильно зависимым от целей и правил нового типа науки. Но это не означает, что все ученые с готовностью приняли навязанные правила. В то время как в Ленинграде почти все востоковеды были сконцентратрированы в Азиатском музее / Институте востоковедения и получили долгосрочные планы работы, ученые в Ташкенте были свободнее в организационном плане и могли развивать свои собственные исследовательские программы.

Первые попытки: политическая актуальность классических текстов

27 ноября 1930 г., то есть через месяц после введения системы планирования, арабист И.Ю. Крачковский выступил с докладом на заседании Отделения общественных наук[221]. В этой речи Крачковский показал, насколько важны восточные источники для истории Советского Союза. Эта речь была одним из первых проявлений долгосрочной программы по изданию источников, которой занимались ленинградские востоковеды в течение 1930-х годов. В конце 1932 г. вышел сборник средневековых русских переводов официальных арабографических документов по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской республик под редакцией А.Н. Самойловича[222]. Несколько документов были представлены только в набранной арабской графике без перевода, другие же в старых канцелярских переводах. Эта книга была подготовлена ленинградским Историко-археографическим институтом[223] вместе с Институтом востоковедения. Помимо Средней Азии программа Крачковского также включала Волго-Уральский регион и Кавказ, потому что он обратил серьезное внимание на филологический материал из Дагестана и Северного Кавказа в целом. В 1930-х и 1940-х годах ленинградские арабисты опубликовали хронику ал-Карахи и извлечения из переписки Имама Шамиля (1797–1871).

После более чем десяти лет преобладания вульгарных идеологических работ программа источниковедческих работ и археологических исследований стала отправной точкой «обновления» классического востоковедения. В 1930-е годы издание и изучение восточных рукописей стало основным направлением работы в Институте востоковедения[224]. Обычно заявлялось, что инициатива по публикации и финансированию этих работ шла из соответствующих республиканских учреждений Средней Азии (хотя мы увидим, что такие «просьбы» из республик чаще были обязательством, а не выражением искреннего интереса). Обычно выдвигалось политическое требование провести культурное разделение между республиками вслед политическому, поэтому издания источников были посвящены исключительно истории отдельных республик и титульных наций либо отдельным литературным памятникам, таким как хроника Рашид ад-Дина. Этот запрос сверху также продиктовал избирательный подход к источникам: переводчики и редакторы должны были выбрать, какие фрагменты текстов были актуальны для каждой нации и являлись политически приемлемыми. Правила этой игры привели к многочисленным манипуляциям с текстами, которые в основном трудно обнаружить в итоговых публикациях.

Тем не менее позже ученые выявили ряд ошибок в переводах оригинальных текстов, выполненных советскими востоковедами. Например, тюрколог Т.И. Султанов обратил мое внимание на русский перевод мемуаров Захир ад-Дина Бабура «Бабур-наме», выполненный М.А. Салье (1899–1961). По словам Султанова, эта книга была издана с большими сокращениями: большинство персидских вставок в тюркском повествовании было опущено, а выпады против оппонентов Бабура (Шейбани хана, Али Шира Наваи) были изъяты из перевода после цензуры[225]. Другим примером является русский перевод путешествия Арминия Вамбери (1832–1913) по Средней Азии. Из перевода были изъяты фрагменты, в которых автор негативно отзывается о туркменах[226].

Тем не менее, несмотря на общий политический тренд по источниковедческому разделению общего среднеазиатского наследия, в течение 1930-х годов вплоть до Второй мировой войны продолжал существовать целостный региональный взгляд на среднеазиатскую историю, представленный учениками В.В. Бартольда. Одним из основных представителей этой точки зрения был П.П. Иванов (1893–1942), который очень активно участвовал в нескольких филологических проектах, особенно в издании туркменского двухтомника. Во второй половине 1930-х и в начале 1940-х годов он закончил четыре книги по истории и источниковедению мусульманской Средней Азии. Его книга «Очерки по истории Средней Азии» уже была закончена до Второй мировой войны, но была посмертно опубликована в 1958 г. Она написана исходя не из республиканских реалий, а с региональной точки зрения. Однако в издании 1958 г. введение Иванова, в котором он объяснил свой региональный подход, было вырезано и заменено коротким предисловием А.К. Боровкова (1904–1962)[227] – ленинградского тюрколога, известного в качестве ортодоксального коммуниста.

Идея использования древних текстов для изучения современных народов была отмечена И.Ю. Крачковским в своем предисловии 1939 г. к изданию описания путешествия в Поволжье Ибн Фадлана в составе посольства от Аббасидов из Багдада. Крачковский отметил, что «Настоящим изданием Академия наук СССР начинает серию переводов арабских источников для истории народов нашего Союза. Мысль о подготовке свода этих источников оформлялась еще в начале 30-х годов, когда была опубликована в изданиях Академии наук записка с характеристикой намеченного плана и приемов. Первоначально предполагалось составить единый большой свод, осуществление которого требовало долгого ряда лет и сложной предварительной работы. Быстрые темпы развития нашей исторической науки и усиленный интерес, проявляемый к арабским источникам за последнее время, побудили перейти к изданию переводов отдельными самостоятельными выпусками, посвященными или определенному автору, или группе однородных произведений»[228]. Издание и перевод книги Ибн Фадлана, оснащенный большим и подробным филологическим комментарием, принадлежали перу украинского ученого А.П. Ковалевского (1895–1969), сотрудника Арабского кабинета Института востоковедения (1934–1945). Так как он был арестован в 1938 г., его перевод Ибн Фадлана был опубликован без упоминания его имени[229]. В этой публикации ни Крачковский, ни Ковалевский не упомянули того факта, что открытие уникальной рукописи принадлежит ученому и политику Ахмет-Зеки Валиди-Тогану (1890–1970)[230]. Последний был известен своими антисоветскими взглядами и считался врагом народа в Советском Союзе. Валиди-Тоган с негодованием писал о самовосхвалении советских востоковедов и обвинил их в плагиате, в том числе в области изучения древне-хорезмийского языка. Он отметил, что в 1936 г. татарский ученый С.А. Алимов обнаружил в городе Астрахани копию «Рисала» Джамал ад-Дина ‘Имади[231] и передал ее в Институт востоковедения в Ленинграде. Впоследствии «русские ученые С. Волин, А. Фрейман, присвоившие это открытие, в своей публикации 1939 года о хорезмском языке попутно отметили мои исследования, которые я веду с 1927 года, заметив, что «исследования по хорезмийскому языку осуществляются также за пределами России», без указания имени (Записки Института востоковедения, VII, 1939. С. 89, 309, 319), они выдают себя за первооткрывателей памятников этого языка. А. Фрейман в своих последующих публикациях (Советское востоковедение, V, 1948. С. 191–199) полностью приписал этот материал им [т. е. Фрейману и Волину] (..). Они также присвоили «Рихла» Ибн Фадлана, о которой я писал в публикации в начале 1924 года»[232].

Валиди-Тоган знал русскую традицию востоковедения изнутри и был в близких отношениях с такими известными учеными, как В.В. Бартольд (1869–1930), Н.Ф. Катанов (1862–1922) и И.Ю. Крачковский (1883–1951). Его взгляд и критика советского востоковедения показывает, насколько советская наука была ориентирована на поиск научного приоритета, даже если они просто повторяли то, что их коллеги уже установили. В другом месте Валиди-Тоганом проводится различие между учеными, которые согласились сотрудничать с новым режимом, и теми, кто пожелал остаться верными своим ценностям. Иногда он был слишком подозрительным к своим коллегам, которые остались в Советском Союзе, обвиняя их в шпионаже. Например, когда А.Н. Самойлович посетил Стамбул в 1925 г., Велиди-Тоган откровенно обвинил его в шпионаже в пользу Советов, добавив, что Бартольд и Крачковский никогда бы не сделали что-то подобное[233].

Туркменский проект

В 1934–1939 годах специальная группа в Секторе Средней Азии Института востоковедения составила сборник источников по истории туркмен. Официально этот проект был инициативой товарища Авксентьевского, министра образования (Наркомпроса) Туркменской Советской Республики. В связи с этим Гайк Папаян[234], ученый секретарь Института, вел активный обмен письмами с Наркомпросом в Ашхабаде. 22 марта 1934 г. Папаян писал в Туркмению:

«По заключенному с Вами договору, Институтом организованы 2 бригады: первая (16–19 в.) под руководством акад. Самойловича и вторая (до 16 в.) под руководством акад. Крачковского. Первая бригада, работа которой должна быть окончена в течение 1934 г., уже полностью включилась в работу – намечены и сданы переводчикам исторические источники. В этой бригаде работает 15 человек. По второй бригаде, работа которой будет вестись в течение 1934 и 1935 гг., также намечены материалы и частично распределены между членами бригады»[235].

Во время обсуждения проекта иранист Павел Иванов предложил составить список источников и разработал очень большую программу, которая включала около пятидесяти рукописей на тюрки и фарси. На рабочем совещании академик Крачковский согласился, что список верен с научной точки зрения, но было бы невозможно реализовать эту программу в течение короткого периода времени (половина года для одного тома)[236]. В то же время специалист по тюркской истории Вали Забиров (1897–1937), в то время аспирант в Институте востоковедения, предложил также при изучении этих рукописей собирать все сведения о других мусульманских народах Советского Союза, очевидно, для будущих проектов. Начало было трудным: в то время востоковеды должны были работать интуитивно, «на ощупь»: они обнаружили много исторических текстов, которые, возможно, содержали данные о среднеазиатских народах, но был и риск того, что целые тома были изучены зря.

Проект по изданию восточных источников по истории туркмен предполагал бюджет в размере 11.200 рублей, в том числе расходы на исследование и научные командировки в Ташкенте и Ашхабаде, для копирования и перевода текстов и для их итогового издания[237]. В соответствии с решением Президиума Академии наук СССР все эти расходы покрывались Туркменской ССР.

Молодая республика столкнулась с финансовыми проблемами, денег не хватало, но два тома источников были действительно опубликованы в срок, хотя ряд интересных переводов остался неопубликованным в Архиве востоковедов[238]. Интересно, что даже после публикации первого тома, полностью посвященного средневековой истории конкретной республики, один из авторов А. А. Ромаскевич счел необходимым защитить региональный подход к истории, основанный на убеждении, что среднеазиатские народы жили в тесном взаимодействии[239].

Аналогичный проект по сбору материалов по истории каракалпаков был проведен в 1935 г.[240] Методы, разработанные в Институте востоковедения, оказались успешными: исследовательская группа выявила необходимые источники в очень короткий период времени, а Каракалпакская национальная автономия в Узбекистане заплатила за всю работу[241]. К сожалению, у меня нет дополнительной информации о выпуске этой книги, но ясно, что этот проект был частью серии.

Первые результаты этих публикаций были использованы для составления общих историй народов СССР, а также для написания школьных учебников по мировой истории: ряд документов в Архиве востоковедов указывает, что работы Института должны были быть использованы для этих учебников в конце 1930-х годов. Учебники были предназначены для использования в системе высшего образования и отличались от республиканских исторических повествований, которые начали появляться позже. Для этого в январе 1938 г. был создан специальный Исторический сектор в Институте востоковедения, он объединил всех историков Института и был разделен на две группы: группа Советского Востока (под руководством А.Н. Бернштам) и зарубежного Востока (под руководством М.С. Иванова). Сотрудники сектора не одобряли план работы, спешку, которая влияла на качество работы. Некто Аджан на одном из заседаний так и заявил: «В плане чувствуется несогласованность, сроки повлияют на качество, авторам ничего не ясно. Дело важное, нельзя его комкать. Нужен план, программа и единый стержень для всей работы, обсуждения более деловые. Нет хозяина над всем предприятием. Надо серьезнее провести подготовку»[242]. Другим недостатком была неоднородность научных кадров. Семен Волин отметил плохой подбор сотрудников: «Климович, Толстов, Тардов не внушают доверия. Работа П.П. Иванова о Шейбанидах откладывается из-за спешных очередных работ. Это жаль»[243].

Удивительно, что вспыльчивый Семен Волин поместил Климовича и Толстова на один уровень, но, видимо, по разным причинам: Климович не был способен делать филологическую работу, в то время как Толстов был слишком занят и имел четкую политическую позицию. Кроме того, их объединяло активное участие в различных идеологических кампаниях против ислама и против классического востоковедения (Климович) и краеведения (Толстов) в 1920-е годы. Другой сотрудник по по фамилии Мочанов выразил сомнения в еще более открытой форме: «Климович – неполноценный кандидат, имеющий несколько антирелигиозных статеек и даже не знающий арабского языка»[244]. Обеспокоенность ученых показывает, что политика по расширению штата научных сотрудников привела к приему на работу сотрудников с низкой квалификацией, от которых никто не мог ожидать значимых работ. Это расширение кругов интеллигенции вызвало серьезную критику профессионалов. В то же время высокая скорость политических запросов заставляла специалистов пренебрегать своими научными планами: например, упомянутая выше работа Иванова действительно так и осталась неопубликованной.

Вскоре после публикации источников по истории туркменского народа начался процесс написания общих, «канонизированных» историй среднеазиатских республик. Уже в 1943 г. была опубликована официальная история Казахской республики, с коммунистическим активистом А. Панкратовой (1897–1957) в качестве главного редактора[245]. Во время войны было запланировано составить туркменскую национальную историю с VII в. до российского вторжения в 1860 г., то есть за классическую эпоху исламской Средней Азии. Эта работа была закончена только в 1952 году[246]; часть книги до XV в. была написана А.Ю. Якубовским, который успел поучаствовать в работе над книгой незадолго до своей кончины. В течение следующих пяти лет на основе переводов источников, выполненных ленинградскими востоковедами, были опубликованы аналогичные сборники по истории республик. В некоторых случаях переводы и исторические монографии были составлены одними и теми же лицами. Эта двухступенчатая подготовка республиканских историй (источники плюс исторический очерк) сыграли решающую роль в определении хронологии, пространства и символов национальных идентичностей вновь созданных советских республик Средней Азии.

Семен Волин: непризнанный преемник Бартольда

Подготовка источниковедческих изданий проводилась рядом востоковедов с мировым именем, но несколько менее известных сотрудников также приняло участие в проектах. Я хочу обратить особое внимание на судьбу одного из них, Семена Львовича Волина (1909–1943). Хотя Волин был очень талантлив и амбициозен, он не был признан выдающимся ученым. Отчасти это было связано с язвительностью его характера, а также коротким периодом времени, который заняла его активная научная работа (пять лет – с 1936 по 1941 гг.). Он был истинным членом ленинградской классической школы востоковедения, имевшим смелость отстаивать свои взгляды в спорах с идеологически подкованными учеными. В то же время Волин интенсивно работал в нескольких группах, занятых в «восточных проектах».

Ценный вклад Волина в науку сегодня почти забыт, и нет публикаций, посвященных его научной жизни. К счастью, его автобиография и сопутствующие документы сохранились в Архиве востоковедов в Санкт-Петербурге[247]. Как известно, подобного рода автобиографические рассказы, выполненные по месту работы, как правило, автографы, содержат очень короткие (от одной до трех страниц максимум) сведения об образовании, профессиональной карьере и семье. Нередко представленные данные намеренно искажались или сглаживались, поскольку автор повествования не хотел оглашать определенные аспекты своей личной жизни, даже если такие документы не были предназначены для широкой публики[248]. Согласно его автобиографии, Семен Львович Волин родился в Карлсруэ (Германия) в 1909 г. Год спустя его семья переехала в Санкт-Петербург. В 1917 г. его мать развелась с отцом, который был сотрудником золотодобывающей компании. В 1926 г. отец Волина был арестован и обвинен в участии в «экономический контрреволюции». Таким образом, будущий востоковед стал сыном врага народа. В документе Волин пытался дистанцироваться от своего отца, подчеркнув, что его мать рано развелась, еще когда его отец не был задержан. В 1927 г. Семен Львович начал свое образование сначала на Восточном, а потом на Историческом факультетах Ленинградского университета. Он пишет об этом так: «В Университете я изучал языки – арабский под руководством акад. И.Ю. Крачковского, персидский у профессоров Фреймана, Ромаскевича и Бертельса, турецкий у проф. Дмитриева, узбекский у проф. Малова и Юдахина, занимался также историей Востока у акад. В.В. Бартольда, учеником которого я себя считаю, т. к. историей Востока вообще и его трудами в частности увлекался еще будучи в средней школе. Во время пребывания в Университете я принимал участие в работах, оставшихся незаконченными, по переизданию Радловского словаря турецких наречий»[249]. Столь серьезный образовательный фон, намеренно подчеркиваемый Волиным, обещал успешную карьеру в науке, но уже в 1929 г. Семен Львович был исключен из университета за то, что скрывал расстрел своего отца при заполнении вступительных документов в университет. После исключения он отправился в Ташкент, где проработал в качестве архивариуса с 1930 по 1933 гг. В автобиографии Волин пишет, что в Ташкенте он разочаровался в востоковедении. Затем он отправился в Донбасс, где работал в качестве металлурга до 1935 г. В 1936 г. он вернулся в Ленинград, где продолжил свою пролетарскую карьеру.

Тем не менее в Ленинграде Волина взяли на работу в Институт востоковедения, где он переводил арабские и персидские источники, но только потому, что ему нужны были деньги. Возможно, кто-то из института пригласил Волина принять участие в программе по изданию источников. Институт востоковедения нуждался в Волине, потому что не хватало специалистов, которые бы хорошо знали несколько восточных языков и исламскую рукописную традицию. Поиски сотрудников нашли свое отражение во втором пятилетием плане. Согласно этому документу, администрация института не смогла объединить «вокруг Института большую группу востоковедов, из которых многие являются весьма ценными специалистами, но научно-исследовательской работой занимаются мало. Собирание этих сил вокруг Института является важнейшей задачей при выполнении второй пятилетки»[250].

Позиционирование Волина в качестве ученика и преемника Бартольда имело решающее значение в его отношениях с коллегами по институту. Даже в пору идеологических гонений академик В.В. Бартольд (ум. в 1930 г.) оставался непререкаемым авторитетом для востоковедов как внутри, так и вне Советского

Союза. Быть последователем не обязательно означало следовать методологическим подходам и взглядам. А.Ю. Якубовский, чьи коммунистические взгляды и важный вклад в создание республиканских историй в Средней Азии хорошо известны, часто рассматривается в качестве преемника Бартольда в области туркестановедения, хотя он придерживался взглядов, противоположных региональному подходу Бартольда.

Два «новых Бартольда», Волин и Якубовский, стали конкурентами и непримиримыми противниками. Например, в 1938 г. Волин выступил с яростной критикой книги Якубовского по истории Золотой Орды. Якубовский даже попросил Волина быть более цивилизованным в своих критических замечаниях. Большие амбиции Семена Волина не были поддержаны его коллегами[251]. Возможно, его происхождение и большие притязания в научных кругах проложили путь для репрессий: 5 июля 1941 г. он был приговорен к ссылке и отправлен в Сибирь, где и умер. Некоторые из его работ были опубликованы после его смерти, без упоминания имени автора.

Филологические работы Волина способствовали в значительной мере продолжению традиций дореволюционного и советского востоковедения в Санкт-Петербурге/Ленинграде. Волин был задействован в проекте издания материалов по истории Золотой Орды, собранных востоковедом Тизенгаузеном[252]. Детальная работа Волина по подготовке к изданию персидских источников имела символическое значение, поскольку Волин выполнил долг российской науки: том источников, собранных Тизенгаузеном, ждал издания уже несколько десятилетий.

В течение нескольких лет в конце 1930-х годов Семен Волин перевел и прокомментировал фрагменты рукописей для различных сборников. Только два сборника увидели свет до Второй Мировой войны (материалы Тизенгаузена и туркменский сборник), в то время как один проект так и остался незавершенным. Археолог А.Н. Бернштам (1910–1956) собрал нескольких ленинградских востоковедов, в том числе С. Волина и А. Беленицкого (1904–1993), чтобы перевести на русский язык исторические источники, в частности, источники по истории Таласской долины. Идея создания такого сборника была связана с нуждами археологов: выявление древних поселений требовало составления топографических списков и описания мест по арабским и персидским источникам. Волин занялся составлением краткого описания нового проекта; эта задача рассматривалась как продолжение сборников по истории туркменского народа. Этот проект был назван «Арабские, персидские и тюркские авторы об истории киргизов и Киргизии в IX–XVI вв.»[253]. Этот предварительный план работы не имеет даты, но, скорее всего, относится к началу 1940-х годов, то есть до ареста Волина.

Идея проекта была очень похожа на туркменский проект. Это была попытка создать как можно более полное собрание исторических сведений об отдельном народе Средней Азии. Даже сами источники были более или менее одинаковые. Волин понимал сложность национального подхода к истории Средней Азии и предложил различать две категории источников: 1) источники по истории народов, называемых киргизами на Енисее; 2) источники по истории киргизов на территории современного Северного и Южного Кыргызстана. Этот план нашел поддержку властей, потому что государство руководствовалось концепцией автохтонности; то есть власти были заинтересованы в поддержке теории, что народы Средней Азии всегда проживали на современной территории[254]. Тем не менее, эта книга не была закончена из-за войны и гибели Волина в лагере. Правда, было предложено включить работу Волина в один из сборников Института материальной культуры в Ленинграде, но после ареста Волина эту статью не стали печатать. Она увидела свет только в 1960 г. благодаря усилиям казахского историка Сапара Ибрагимова[255].

Евгений Вертельс и публикация «Джами‘ ат-таварих»

Евгений Бертельс (1890–1957) получил образование музыканта, затем изучал юриспруденцию, но в конце концов стал всемирно известным иранистом. Бертельс изучал восточные языки в Петроградском университете, который он окончил в 1920 г. В том же году Е.Э. Бертельс начал свою службу в Азиатском музее (позже Институт востоковедения). В течение 1930-1950-х годов Бертельс стал ключевым специалистом в советской иранистике, чье имя регулярно появлялось в восточных проектах того времени. После непродолжительных тюремных заключений из-за своего происхождения в 1920-1930-х годах Евгений Эдуардович стал очень лояльным к партийной идеологии человеком. Член-корреспондент Академии наук с 1939 г., Бертельс сумел организовать несколько важных восточных проектов в сфере публикации источников, его работы фактически заложили основу для среднеазиатской иранистики. С другой стороны, из-за страха перед репрессивной машиной Бертельс сыграл двусмысленную роль в судьбе некоторых своих коллег в конце 1930-х годов. Например, в 1938 г. во время допроса Бертельс заявил, что его коллега по Институту Л.Ф. Векслер, участвовавший в проекте издания хроники Рашид ад-Дина, всегда был инициатором и активистом антисоветской пропаганды. Позднее показания Бертельса в способствовали аресту арабиста и кавказоведа А.Н. Генко, скончавшегося в тюрьме НКВД в Ленинграде в 1941 г.[256]

Бертельс сыграл важную роль в организации серии проектов большого политического значения: юбилеи Фирдоуси (1934), Навои (1941), Низами (1937, 1947) и Ибн Сины (1954)[257], перевод и публикация трудов Са‘ди и других персоязычных поэтов, чьи работы были важны для советского определения культуры Советского Востока. 20–30 мая 1934 г. Институт востоковедения и Государственный Эрмитаж совместно провели юбилейную сессию, посвященную Фирдоуси. Специально в связи с этим юбилеем в Государственном Эрмитаже была организована выставка иранского искусства. Целью похожих юбилеев, конференций, публикаций и выставок была демонстрация высокого уровня персидского культурного наследия, очень важного для истории всех среднеазиатских республик, а также Азербайджана. Вопрос о «национальной принадлежности» самого Фирдоуси, разумеется, занимал особое место.

В одной из своих работ Ю.Э. Брегель так описывает эволюцию национализации исламского культурного наследия: «Многие советские работы имели целью показать, что Средняя Азия произвела на свет большое количество великих людей, и список таких людей пополнили все, кто родился в Средней Азии (даже те, кто покинул родину в раннем детстве), кто умер там, кто приезжал на какое-то время (подобно тому, как это описывается в местных средневековых агиографических рассказах), и зачастую также те, что жили в соседних странах, особенно в Иране. Эта тенденция включить Иран в поиски «великих предков» особенно усилилась после Второй мировой войны, когда все персидские поэты и писатели (некоторые из которых жили в Южном Иране и никогда не приближались к границам Средней Азии) попали в список как таджики. Позже эти заявления были несколько скорректированы, и среднеазиатские историки начали говорить об «общем культурном наследии» народов Средней Азии и Ирана. С другой стороны, такой подход дополнялся внутренними спорами между республиками, каждая из которых хотела присвоить часть среднеазиатского культурного наследия. Достаточно сказать здесь о «приобретении» узбеками Навои (вместе с чагатайским языком), чему другие среднеазиатские тюрки навряд ли были рады. Таким же образом казахи пытались «приобрести» ал-Фараби»[258]. Некоторые исторические источники, правда, было сложнее национализировать. В этом случае применялась такая интерпретация: заявлялось, что эти труды важны для советской истории, в особенности для истории советской Средней Азии. Мировая история, созданная Рашид ад-Дином, была одним из таких источников, поскольку, как заметил еще Бартольд, его труд является обширной исторической энциклопедией, подобной которой не было ни Западе, ни на Востоке в эпоху Средневековья[259].

Фазлуллах Рашид ад-Дин родился в Хамадане (Восточный Иран) в 1247 г. и был казнен в Тебризе в 1318 г. Списки его работы распространены по всему мусульманскому миру. Они были широко известны в Средней Азии и в Поволжье, где в начале XVII в. был создан перевод его работы на поволжский тюрки[260]. Его хроника «Джами‘ ат-таварих» посвящена истории монгольской династии Ильханидов в Иране и состоит из нескольких томов. Первый том, известный как «Та’рих-и Газани», является историей монголов с ранних легендарных времен до правления Газан-хана (1271–1304). По мнению ираниста Джога Бойла, во втором томе своей работы Рашид ад-Дин «поставил перед собой цель написания общей истории всех евразийских народов, с которыми имели дело монголы. Начиная с Адама этот том содержит историю доисламских правителей Персии, Пророка Мухаммада и халифата, турок, затем китайцев, иудеев, франков и их императоров и пап, историю Индии и подробный рассказ о Будде и буддизме»[261]. Долгое время последний, третий том сочинения «Шу‘аб-и панджгана» считался утерянным, пока в 1927 г. уникальную рукопись работы не обнаружил в Стамбуле удачливый Заки Валиди-Тоган[262].

Очевидно, что такая большая работа не была под силу одному человеку. Рашид ад-Дин использовал административный ресурс, будучи вазиром хана: он привлек документы ханской канцелярии и собрал коллектив ассистентов, помогавших ему с собиранием материала. Один из этих людей, Абу-л-Касим б. Али б. Мухаммад ал-Кашани, в своей хронике «Та’рих-и Ульджайту» даже приписывает себе авторство всего «Джами‘ ат-таварих». «Та’рих-и Ульджайту» так и не была опубликована в России, но работа Рашид ад-Дина всегда была в центре исследовательского интереса. В 1980 г. в критическом издании второго тома хроники Рашид ад-Дина азербайджанский востоковед Абдулкерим Али-Заде (1906–1979) охарактеризовал Рашид ад-Дина как философа и правоведа своей эпохи, а также реформатора. Более того, Али-Заде связал советский Азербайджан с Рашид ад-Дином, заявив, что его жизнь, карьера, постоянное место жительство и место работы в качестве сахиб-дивана были прямо связаны с Азербаджаном. Основная часть жизни Рашид ад-Дина прошла в Азербайджане, где он якобы написал все свои работы на различные научные темы и где он занимал важные позиции при илханидском дворе. Али-Заде даже не исключает возможности, что Рашид ад-Дин «имел тюркские корни, поскольку персидские и тюркские авторы писали по-персидски, и сложно установить их этническую принадлежность»[263]. В Советском Союзе идея перевода и изучения крупнейшей персоязычной исторической хроники «Джами‘ ат-таварих» была частью более широкого замысла: изучения Советского Востока. Большинство южных территорий бывшей Российской империи было частью исламской цивилизации и находилось под сильным влиянием арабской и персидской культур. Например, невозможно изучать Азербайджан или Узбекистан без знания персидской литературной традиции. Более того, со времен «равного» договора между Советским Союзом и Иранской республикой в 1921 г. Советы по-прежнему пытались экспортировать революцию в Иран. В межвоенный период характер советско-иранских отношений был достаточно дружелюбным, изменившись позднее из-за прогерманской ориентации иранского правительства.

Ленинград был местом, где возносилась хвала дружбе иранского и советского народов. В 1929 г. Государственный Эрмитаж открыл выставку иранского, среднеазиатского и кавказского средневекового культурного наследия. Государственный поворот в сторону изучения Советского Востока в начале 1930-х годов привел к открытию постоянной выставки Отдела Востока в Эрмитаже. Это событие было особенно важно, поскольку зарубежные делегации посещали Эрмитаж, в дополнение к тысячам советских граждан, желавших увидеть персидскую культуру в артефактах и живописи[264]. Евгений Бертельс имел тесные связи с сотрудниками Эрмитажа, открывшими первые выставки иранского и вообще исламского искусства. Важную роль в организации выставок Эрмитажа сыграл А.Ю. Якубовский, работавший в то время над проблемами восточного феодализма, восточного города и социально-экономических отношений на Востоке. В итоге Якубовский написал несколько работ для выставок восточных предметов в Эрмитаже[265].

В целом школа иранистики в Ленинграде была очень сильной из-за особого внимания к богатой коллекции восточных рукописей в городских библиотеках и музеях. Е.Э. Бертельс, А.А. Ромаскевич и А.А. Фрейман были главными представителями ленинградской школы классической иранистики в то время[266]. Концентрация высококвалифицированных иранистов в городе сделала возможной проведение третьего международного конгресса персидского искусства и археологии в Эрмитаже в сентябре 1935 г. Это был первый опыт молодого советского востоковедения в организации такого важного мероприятия для ученых со всего мира. Следующий подобный опыт приходится только на XV Международный конгресс востоковедов, проходивший в Москве в 1960 г. Помимо тезисов конференции, оргкомитет Конгресса в лице директора Государственного Эрмитажа И.О. Орбели согласился опубликовать несколько книг на фарси и на русском о персидской поэзии, миниатюрах и искусстве. Основной целью этих мероприятий являлось усиление симпатий Ирана в отношении Советского Союза, в котором очень серьезное внимание уделялось персидскому наследию[267].

В таком контексте в 1936 г. родилась идея проекта по изданию первого тома «Джами‘ ат-таварих». Автором этого проекта был Е.Э. Бертельс. Скорее всего, эта идея обсуждалась уже на Конгрессе иранистов осенью 1935 г., но в архивных источниках об этом ничего нет. Впервые о переговорах об издании Рашид ад-Дина мы узнаем из документов января 1936 г. об изготовлении копии рукописей хроники, хранящихся в разных библиотеках мира. Перед тем как перейти к деталям, позволю себе привести здесь почти полностью текст проекта, сохранившийся в Архиве востоковедов:

«Докладная записка о критическом издании и комментированном переводе персидской исторической рукописи начала XIV в. Рашид ад-Дина.

Рукопись Рашид ад-Дина, составляющая около 100 печ. листов восточного текста, является первоклассным источником во всей персидской историографии. Вышедшая в свет в начале XIV века, она содержит богатейший материал, так как автор поставил себе целью дать свод исторических сведений обо всех народах от Атлантического до Тихого океана. Наряду с историей монголов здесь представлен обширный материал по истории Ирана, Индии, Китая, турецких народов, франков, евреев и т. д. К сожалению, известные европейским ориенталистам рукописи, которых насчитывается всего лишь 4–5 экземпляров, крайне разноречивы, изобилуют позднейшими вставками, искажающими содержание утраченного оригинала, а также ошибками в передаче имен, географических названий, специальными монгольскими, турецкими и иранскими терминами: правовыми, административными, экономическими, политическими и др., содержание которых давно утрачено, и в довершение ко всему этому они написаны с пропуском орфографических знаков и с большим числом неразборчивых слов. Поэтому, несмотря на исключительную научную ценность этого свода летописей, как сам автор назвал свой труд, и огромный интерес, который он вызвал к себе со стороны ученых разных стран прошлого и текущего столетия, все же до сих пор он остается для востоковедов недоступным историческим памятником. Между тем, если бы этот летописный свод вошел бы в полном объеме в научный оборот, он пролил бы новый свет на целые эпохи и открыл бы новые, еще неизвестные нам страницы в жизни разных народов. Можно без преувеличения сказать, что если бы критическая работа по исследованию этой рукописи с одновременным комментированным переводом была бы завершена, этот труд означал бы величайшую победу международного значения не только с точки зрения преодоления трудностей, с которыми сопряжены научные изыскания, но, главным образом, с точки зрения того неисчерпаемого материала, который далеко расширил бы наши знания по истории народов Ближнего Востока, Западной Европы, Китая, Индии и произвел бы переворот даже в тех знаниях, достоверность которых ныне не вызывает сомнения. По грандиозности плана, обширности материала, по объему работ, характеру научных задач и общему значению для востоковедения исследование и издание с переводом рукописи Рашид ад-Дина принадлежит к числу крупнейших исторических событий в науке.

Первая попытка издания труда Рашид ад-Дина была предпринята более 100 лет тому назад французским ученым Катрмером, который из всей задуманной серии выпустил всего лишь два тома в 1836 г., с текстом и переводом. Надо было после этого ждать 75 лет, прежде чем в той же самой стране в 1911 году вышел еще один том текста в издании Блоше, но на этот раз уже без перевода. Из русских ученых критическим исследованием рукописи Рашид ад-Дина занимался в середине прошлого столетия лишь проф. И.Н. Березин, задумавший издать и перевести всю историю монголов, но выпустивший в свет текст и перевод введения о турецких и монгольских народах (всего 2 тома). Таким образом, за истекшее столетие, начиная с 1836 г., было предпринято только три попытки, но они не могли не окончиться более чем скромными результатами, потому что инициаторами и исследователями были одинокие ученые, принимавшиеся за такой труд, который превосходит индивидуальные силы и требует одновременных совместных изысканий многих ученых. Если в 19 веке и даже в начале 20-го века труд названных выше ориенталистов не вызвал достойных продолжателей, которые откликнулись бы на призыв первых пионеров и объединенными силами завершили бы начатое дело, в настоящее время, в период кризиса капитализма и упадка иранистики, вряд ли возможны на Западе даже самые попытки в этом направлении.

Тем более поэтому пионерами на этот раз должны выступать советские ученые, которые, в отличие от их буржуазных предшественников, могут приступить к исследованию труда Рашид-ад-Дина не так, как ранее, по доброй, ни к чему не обязывающей инициативе отдельного, случайно заинтересовавшегося ученого, а в порядке выполнения государственного задания, с точным утвержденным планом работы, при объединенном участии всех специалистов, могущих быть полезными этому делу, и с полным сознанием ответственности перед государством за выполнение плана. Не говоря уже о том, что одно лишь критическое издание текста вместе с комментированным переводом сразу подняло престиж советской иранистики, которая по праву заняла бы первое место на международной арене, вместе с тем ни одна страна не заинтересована в изучении труда Рашид ад-Дина в такой мере, как СССР. Богатейшие сведения по истории монголов, о турецких народах Средней Азии, о Кавказе, Сибири, по истории Золотой Орды – все это в первую очередь представляет интерес для советских ученых. Поэтому, хотя расходы и достигают значительной суммы, в сравнении с научными результатами они ничтожны. Помимо того, что исследование вооружит наших ученых большим опытом и навыками работы над первоклассными и капитальными трудами, изданная рукопись возместила бы все издержки. По приблизительным данным, для библиотек всех стран и среди отдельных иностранных ученых могло бы быть продано около 1.000 экземпляров изданной рукописи. Если каждый полный комплект рукописи из 3-х томов считать по 100 зол. рублей, то это составит 100.000 зол. руб.

Силами советских ученых работа по исследованию рукописи Рашид ад-Дина выполнима в течение 6-ти лет, сверх плана обычных занятий. Четыре кабинета Института востоковедения: Иранский, Среднеазиатский, Монгольский и Кавказский выразили единодушное мнение о скорейшей подготовке и организации этого серьезного дела. Если в середине XIX века русский проф. Н.И. Березин при чрезвычайно низком уровне тогдашней науки в изучении источников более или менее удовлетворительно для своего времени издал около 10 печ.л. текста с переводом, то в настоящее время советская наука имеет и более значительное число востоковедов и среди них более подготовленных, чем почти 100 лет тому назад. Для руководства всей работой предполагается создать редакционную коллегию в следующем составе:

1. Е.Э. Бертельс

2. А.А. Ромаскевич иранисты

3. Ак. А.Н. Самойлович по чагатайскому тексту и для научного руководства по вопросам тюркских народов.

4. Ак. И.Ю. Крачковский для арабского и персидского текста

5. Ак. И.А. Орбели иранист

6. Чл. – корресп. АН А.А. Фрейман иранист

7. А.Ю. Якубовский для исторических изысканий по истории монголов и тюркских народов

8. Чл. – кор. АН Н.Н. Поппе

9. В.А. Казакевич для исследований по монгольской терминологии и истории монголов

10. Г.В. Шитов иранист, ученый секретарь Ред. коллегии

Для научно-технической работы в редколлегии предполагается привлечь сотрудницу Иранского кабинета Л.Ф. Векслер. Сверх этого имеется в виду участие около 10 человек опытных переводчиков иранистов, хорошо знающих персидский язык. Таким образом, трудности, которые для указанных выше одиноких исследователей были главным препятствием из-за невозможности соединения в одном лице знаний по монгольской, арабской, турецкой и иранской терминологии, а также по истории разных племен и народов Востока, вполне преодолимы совместными изысканиями ученых разных специальностей и их общей довольно значительной численностью, как этого требуют размеры рукописи. Для руководства всей работой дирекция

Института востоковедения назначает своим представителем заведующего Иранским кабинетом, а в помощь ему ученого секретаря того же Кабинета и одного научно-технического сотрудника, которые составляют научно-организационный аппарат. (..)

Так как рукопись содержит большой материал по истории монголов и по истории турецких народов Средней Азии, в ее издании будут заинтересованы Монгольская Народная Республика и Узбекская ССР, а потому было бы целесообразно вступить в переговоры с учеными комитетами названных республик, с тем чтобы они со своей стороны материально поддержали этот почин.

В заключение считаю необходимым отметить, что ежегодный расход в сумме 39.850 рублей сравнительно невелик и вполне доступен для бюджета Академии наук СССР в течение 6-ти лет. Результаты изысканий, которые должны раскрыть обширный новый мир прошлой исторической жизни разных народов, так велики, что вряд ли для Академии наук потребовались бы еще какие-либо более убедительные доказательства»[268].

Эта заявка была составлена летом 1936 г. и уже содержала четкое и детальное определение того, как должен выглядеть проект. Поскольку письмо Бертельса имело целью доказать необходимость проекта и получение денег от правительства, этот документ был направлен в Президиум Академии наук СССР, где и решалась судьба проекта. Проект Бертельса по публикации хроники Рашид ад-Дина в форме, изложенной в документе, кажется скорее его личной, чем коллективной, инициативой, поскольку он должен был доказать, почему именно этот исторический источник требует особого внимания и будет полезен советскому государству. В любом случае, весь проект родился в контексте проведения Конгресса персидского искусства и археологии, хотя Бертельс и не ссылается на него напрямую.

Заявка Бертельса является классическим примером советских восточных проектов и интересна с нескольких точек зрения. Эта заявка отражает несколько моментов, имеющихся также в других официальных документах Академии наук в начале 1930-х годов. Важность этого труда для истории Ирана, Азербайджана, Средней Азии и Монголии была освещена во введении к первому тому, написанному И.П. Петрушевским: хроника Рашид ад-Дина могла быть использована для написания истории советских народов, а также для усиления советского политического влияния на мусульманский мир через престиж и объем информации, содержащийся в рукописи. Тем не менее, надо оговориться, что никто не пытался использовать Рашид ад-Дина в качестве символа одной из республик.

Проект, безусловно, является примером группового характера научной работы (в свете второго пятилетнего плана Института востоковедения на 1933–1936 гг.). Эта работа стала настоящей школой для нового поколения ленинградских востоковедов, работавших вместе со специалистами дореволюционной закалки. Интересно, что работа по изданию Рашид ад-Дина не была включена во второй пятилетний план Института, и ученые вынуждены были комбинировать эту сложную работу с текущими задачами. Республики, заинтересованные в информации хроники Рашид ад-Дина, должны были платить по счетам. Но Бертельс должен был уверить правительство в том, что с финансовой точки зрения работа по изданию хроники будет тоже успешной. Он знал, что отсылка к валюте является важным аргументом для чиновников.

Наконец, Бертельс заявляет о безусловном превосходстве советской науки, в то время как иранистика в буржуазном мире переживает кризис. Бертельс пишет, что эта беспрецедентная инициатива была не по силам капиталистическим обществам, но вполне реализуема в стране победившего социализма, нуждающейся в знании об истории советских народов. Эта антиимпериалистическая и антизападная риторика уходит корнями к С.Ф. Ольденбургу, который «уже в 1896 г. говорил о неспособности европейцев понять или «даже пытаться понять» жизнь в Азии». К 1930-м годам Ольденбург выступил с критикой европейского востоковедения в прошлом и настоящем, в том время как «советский режим вырабатывал новую науку не-евро-пейских народов, свободную от европоцентричных предубеждений и стереотипов»[269].

Бертельс по себе знал репрессивную машину Сталина, поэтому он понимал, что ошеломительный успех предприятия должен быть гарантирован не простой «доброй волей», а скорее прямым государственным заказом для ученых «с полным сознанием ответственности перед государством за выполнение плана». Конечно, эти слова были написаны вынужденно и идут вразрез с элементарной академической свободой, они точно характеризуют ситуацию в советской науке того времени. Хотя А.А. Арсланова считает подобные ремарки лишь «духом времени»[270], мне кажется, что это показатель более глубоких процессов.

Вслед за черновиком проекта последовал другой документ Бертельса от января 1936 г., требовавший 1) выявить и расшифровать социальную терминологию в тексте рукописей и создать терминологический словарь; 2) использовать опыт Катермера, Березина, Блоше и других востоковедов в работе над изданием;

3) изучить другие восточные тексты по монгольской истории;

4) получить специальное решение Президиума Академии наук с поддержкой проекта; 5) опубликовать статью о проекте изучения Рашид ад-Дина в Советском Союзе; 6) проанализировать арабские и чагатайские переводы хроники; 7) получить фотокопии первого тома хроники из зарубежных стран[271]. Старые переводы на поволжский тюрки не были учтены в работе, поскольку они не содержали весь текст хроники.

Смета расходов ясно показывает, что идея перевода и публикации средневековой хроники была не просто научной программой: это было политическое событие. Бертельс расписал порядок работы на пять лет с 1 января 1936 г. по 1 января 1941 г., но в реальности затея потребовала более сорока лет для реализации.

После подтверждения в Президиуме Академии наук (скорее всего во второй половине 1936 г.), правительство было заинтересовано следить за ходом работы. Поэтому в 1937 г. Е.Э. Бертельс и А. Ковалевский опубликовали две заметки о проекте перевода хроники Рашид ад-Дина[272]. Бертельс подчеркнул, что только в СССР это проект может быть успешным, поскольку партия, правительство и Президиум Академии наук уделяет серьезное внимание истории советских народов. Сложности решались обильным финансированием, получение копий рукописи из Лондона, Парижа, Стамбула и Ардебиля, а также коллективными усилиями специалистов по истории и лингвистике исламского и тюрко-монгольского народов[273].

Общий бюджет проекта за 1936–1941 гг. составил 239 105 советских рублей и 500 золотых рублей[274]. В 1936 г. один американский доллар стоил 1,15 рублей. Огромный бюджет коллективной работы привел к борьбе за ресурсы: в частности, разгорелся финансовый конфликт из-за консультаций монголиста Казакевичиа. Во время отпуска его попросили проконсультировать членов проекта. В своем заявлении он интеллигентно пожаловался, что никто ему так и не заплатил за эту работу. К тому же он добавил, что в монгольском кабинете Института востоковедения, где работал Казакевич, были чрезвычайно заинтересованы в издании Рашид ад-Дина и даже якобы сама инициатива проекта во многом исходила из самого Монгольского кабинета[275].

Несмотря на всю антизападную риторику, проект предполагал широкое сотрудничество со специалистами в Европе, на Ближнем Востоке и в Средней Азии, включая «буржуазных ученых». План работы включал изготовление фотокопий в Национальной библиотеке в Париже и в Британском музее, командировки в Иран и Турцию с целью поиска рукописей, а также в Ташкент и Самарканд для работы с персидскими и чагатайскими текстами. Дважды Иранский кабинет Института востоковедения просил Президиум Академии наук помочь в международных делах. Во-первых, академик Самойлович и Бертельс попросили три тысячи французских франков и пятьдесят семь британских фунтов для копирования французских и английских рукописей. Во-вторых, одна ранее неизученная рукопись хроники Рашид ад-Дина была привезена в Ленинград в мае 1936 г.: иранская дипломатическая делегация привезла эту копию на выставку персидского искусства в Государственном Эрмитаже. Эта рукопись, несмотря на позднюю дату переписки (1595-96) была переписана с хорошего оригинала и передавала все имена в правильной транслитерации. Ленинградские специалисты с удивлением обнаружили, что эта рукопись была полной копией первого тома хроники (включая историю об Ульджайту-хане, отсутствующую в других рукописях), включая девяносто восемь миниатюр индийской школы[276].

Возникла проблема методологического характера: как переводить такой сложный текст на русский язык? Можно ли было переводить древний текст современным языком? Если нет, то какова альтернатива? В ходе одного из первых заседаний редакционного комитета было решено использовать в переводе «буржуазный» русский язык XIX в. и попросить академика Б.Д. Грекова (1882–1953) посоветовать русского историка той эпохи, чей стиль мог бы подойти для перевода. Известный отечественный иранист О.Ф. Акимушкин (1929–2010) сообщил мне в интервью, что был выбран стиль русских историков

В.О. Ключевского и С.В. Соловьева[277]. Если отбросить филологические нюансы в сторону, можно считать, что такое решение не было совпадением или отражением личного отношения Б.Д. Грекова к историкам царской России. Прежде всего, при Сталине произошло возвращение имперской историографии XIX в., в то время как ранним советским историкам, таким как М.Н. Покровский (1868–1932), надолго были отказаны в признании[278]. Такая ситуация была связана с переоценкой роли русского народа в строительстве империи, теперь уже не как «абсолютного зла» в концепции Покровского, а скорее как «старшего брата», помогшего развить колонизованные территории. Мировая история, написанная персидским автором XIV в., теперь должна была заговорить языком классики русской историографии.

Большинство лучших востоковедов и почти все сотрудники Института востоковедения приняли участие в издании и переводе хроники Рашид ад-Дина. Хотя в ходе подготовки работы ученые не имели проблем с финансированием, процесс публикации затянулся из-за Второй мировой войны. До войны, к 1939 г., к изданию был готов только перевод, выполненный иранистом А.К. Арендсом (1893–1977)[279]. Все прочие части работы, включая оригинальный персидский текст, были опубликованы только в 1940-е и 1950-е годы[280]. Два члена редакционного комитета (А.А. Ромаскевич и П.П. Иванов) погибли в первые годы войны, а Н. Поппе покинул страну во время оккупации немецкими войсками.

Много позднее, на специальной конференции, посвященной Рашид ад-Дину (Тегеран, 1-16 ноября 1969), А.К. Аренде, один из главных переводчиков рукописи, выступил с докладом по истории изучения «Джами‘ ат-таварих» в Советском Союзе[281]. Согласно статье, исследовательская группа (включая А.А. Ромаскевича, Л.А. Хетагурова, А.А. Али-Заде, О.И. Смирнова, Б.И. Панкратова и А.К. Арендса) решила начать работу с третьей части первого тома. Причиной тому послужила недоступность сведений этой части для исследователей. В 1939 г. перевод этой части был завершен, но из-за войны материал был опубликован только в 1946 г. (второе издание увидело свет в 1957 г. вместе с критическим текстом)[282]. После войны коллектив исследователей, работавший в то время над изданием и переводом других частей первого тома, изменил свой состав: Семенов заменил умершего в 1957 г. Бертельса. Оставшиеся две части первого тома были опубликованы в 1952 г.[283] Иногда пишут, что советские ученые опубликовали весь текст хроники, но на самом деле проект предполагал издание лишь «Та’рих-и Газани, т. е. первого тома, а не второй части, касающейся Европы, евреев и Индии[284]. Во введении к публикации первой части первого тома И. Петрушевский признал большое значение труда

Рашид ад-Дина для немусульманских народов, но так и не пояснил, почему остальные части оказались неопубликованными в нашей стране[285]. Это значит, что издатели знали о существовании других частей текста, но не учитывали их, поскольку они не отвечали задаче изучения Советского Востока. Интересно, что оставшиеся части хроники были переведены на немецкий язык Карлом Яном[286] в 1970-80-е годы, поэтому можно думать, что существовало своего рода разделение труда между делом жизни Карла Яна и усилиями советского коллектива востоковедов.

Советские иранисты знали о параллельном проекте издания хроники Рашид ад-Дина чешским востоковедом Карлом Яном (1906–1985). Он защитил свою диссертацию по арабистике в Праге в 1931 г. Его интерес к Средней Азии пробудился благодаря короткой встрече все с тем же Ахмадом Заки-Валиди в Берлине. Заки-Валиди оказал серьезное влияние на научные интересы Карла Яна и стал его другом на всю оставшуюся жизнь[287]. В результате Карл Ян начал работу над хроникой Рашид ад-Дина, поехал в Стамбул в 1934 г., а затем защитил докторскую по первому тому сочинения в Германском университете в Праге в 1938 г.[288] Хотя советская сторона и Карл Ян знали о работе друг друга, они не сотрудничали между собой и не устанавливали контакта. Впервые Карл Ян посетил Советский Союз лишь в 1980 г., когда он путешествовал в Самарканд и Бухару по приглашению Академии наук СССР.

О.Ф. Акимушкин во время нашего интервью вспомнил несколько нюансов, касавшихся издания Рашид ад-Дина. Текст и русский перевод второго тома, выполненные Л.А. Хетагуровым (1901–1942), считались утерянными в ходе немецкой блокады Ленинграда. К великому удивлению Ю.П. Верховского (1891–1962), одного из переводчиков Рашид ад-Дина, О.Ф. Акимушкин, тогда молодой сотрудник Института, обнаружил рукописи Верховского в одной из комнат Института в 1957 г. И.О. Орбели, директор Ленинградского отделения Института востоковедения РАН, несмотря на сложные отношения с Верховским, принял решение об издании вновь выявленных материалов[289].

В 1958 г. после смерти А.А. Семенова иранист И.П. Петрушевский занял его место в качестве директора проекта. Русский перевод второй части первого тома и персидский текст первой части были опубликованы при нем в 1960 и 1965 гг.[290] Последняя часть издания текста вышла уже в Баку под редакцией А. Али-Заде в 1980 г.[291] Таким образом, полная публикация «Та’рих-и Газани» в форме, предлагавшейся Е.Э. Бертельсом в 1936 г., не была реализована, поскольку не все русские переводы сопровождались критическим текстом оригинала. В 1971 г. А.К. Аренде писал, что оставшиеся материалы были подготовлены к печати и ждут своего часа для публикации[292]. Насколько я знаю, эти материалы действительно до сих пор ждут в Архиве востоковедов.

Издание «Джами‘ ат-таварих» было важным достижением в серии советских филологических восточных проектов: мы можем рассматривать публикацию хроники Рашид ад-Дина как фундамент для грандиозной серии публикации источников «Памятники письменности Востока», известной также как «Черная серия» по цвету обложки книг, начиная с 1959 г. Проект Рашид ад-Дина был продолжен не менее амбициозной идеей издания персидского эпоса «Шахнаме». Девять томов (!) были опубликованы между 1960 и 1971 г. под руководством Е.Э. Бер-тельса. Начало этой серии было положено в связи с XXV Международным конгрессом востоковедов в Москве в 1960 г.

Издание Рашид ад-Дина действительно стало событием общесоюзного значения, символизирующим преемственность от дореволюционных традиций востоковедения в Петербурге к советской системе коллективного труда. Этот труд не был привязан к одной из советских республик (по крайней мере до бакинского издания 1980 г.). Проект совпал и по сути сам генерировал создание нового типа науки, т. е. советского востоковедения. В конце 1950-х и в 1960-е годы молодые ученые уже видели образцы новой науки, на которую им нужно было ориентироваться. Наряду с классиками вроде Бартольда или Крачковского новое поколение теперь имело модель, в которой марксистская идеология сочеталась с филологическими методами.

Киргизская группа в Ленинграде

Киргизский проект был запланирован С.Л. Волиным уже в 1930-х годах (похоже, под влиянием Бернштама). Его план остался актуальным после войны и после сталинской эпохи. В 1954–1957 гг. специальная «киргизская группа» была образована в Ленинградском отделении Института востоковедения. Ученые работали с арабскими, персидскими и тюркскими (позднее также китайскими) источниками по истории киргизского народа в ΙΧ-ΧΙΧ вв. Работа была поручена О.Ф. Акимушкину, З.Н. Ворожейкиной, С.Г. Кляшторному, В.А. Ромодину и М.А. Салахетдиновой. Очевидно, что эта группа была создана с тем, чтобы облегчить написание истории Киргизской ССР, опубликованной в 1956 г.[293] Изначально материалы, подготовленные группой, не предназначались для публикации, а должны были использоваться в машинописном виде. Первый том материалов с арабскими и персидскими источниками появился лишь в 1973 г.[294] Эти переводы касались только территории Киргизской ССР и не упоминали енисейских кыргызов. Кроме того, особенности монгольской эпохи тоже не учитывались в книге[295]. В технических деталях (переводы, короткие исторические комментарии с библиографией) этот том совпадал с другими изданиями такого рода.

В 1952 г. Киргизская база Академии наук СССР (Академия наук Киргизской ССР с 1955 г.) попросила ленинградских востоковедов помочь в написании республиканской истории[296]. Во Фрунзе, столице республики, было мало специалистов, не было института востоковедения и хранилища рукописей на протяжении всего советского периода. Неизбежно киргизская история должна была быть написана историками Москвы и Ленинграда. Но скорее всего сама эта «просьба» из Фрунзе была инспирирована партийными чиновниками из Москвы. Создание республиканских историй было слишком важным занятием, чтобы оставлять его местным кадрам. В 1952-53 гг. Президиум Академии Наук СССР, высшая научная организация в стране, неоднократно рассматривала киргизский проект и, наконец, решила создать специальную «киргизскую группу» при Институте востоковедения с расчетом сметы в 500 тысяч рублей на пять лет. Проектом сначала руководил М.Ю. Юлдашев, а потом его заменил ленинградский афганист В.А. Ромодин. Рабочая группа включала ряд опытных иранистов, а именно Н.Н. Туманович (1928–2005), О.Ф. Акимушкина и З.Н. Ворожейкину.

Члены группы составили короткую записку с описанием целей и структуры проекта. В ней говорится, что проект не предполагает быстрой публикации, готовые тексты должны были распространяться в машинописной форме среди ученых с тем, чтобы познакомить специалистов с первыми результатами работы и обеспечить первый этап написания истории Киргизской ССР[297]. Среди источников для перевода на русский 3. Ворожейкина выбрала среднеазиатские части агиографической литературы, хранящейся в Ленинградском отделении Института востоковедения, с тем чтобы осветить процесс исламизации среди киргизов Тянь-Шаня, но с обязательным акцентом на доисламские верования[298]. Это важный факт, поскольку ученые теперь обращались не только к придворной историографии, как это было раньше, но и учитывали отчасти религиозную литературу – исламоведение в форме восточной текстологии продолжало существовать.

Перевод всех арабских, тюркских, персидских и китайских текстов (46 рукописей!) был завершен в 1957 г., а два тома текстов были отправлены в Институт языка, литературы и истории Академии наук во Фрунзе. В 1958 г. ЦК Коммунистической партии в Киргизии, удовлетворенный результатами работы, попросил Б. Гафурова (1908–1977), директора Института востоковедения в Москве, продлить работу Киргизской группы на пять-семь лет, чтобы перевести больше источников. Более того, киргизский чиновника. Казакбеков попросил издать законченные материалы в Москве, поскольку в издательствах Фрунзе не было арабского шрифта и специалистов по восточным языкам. Казакбеков посоветовал издать книгу до XXV Международного конгресса востоковедов в Москве в 1960 г.[299] К сожалению, мне неизвестна причина длительного ожидания публикации: первый том увидел свет только в 1973 г., а китайский том появился лишь в 2003[300]. Очевидно, в данном случае совместная работа не прошла так же слаженно, как в других проектах. Тем не менее, главная цель была достигнута, Киргизская ССР получила республиканскую историю, основанную на первоисточниках. Этот факт дал Гафурову возможность положить конец существованию киргизской группы в 1958 г.: деньги были потрачены, республика получила историю, а местные специалисты начали писать работы на более узкие темы на основе присланных из Ленинграда текстов.

Казахский проект: завершение программы

Скорее всего, еще до письма Казакбекова Гафуров решил поддержать новый проект в Казахстане взамен киргизской группы: в 1954 г. И.С. Горохводатский, директор Института истории, археологии и этнографии в Алма-Ате, отправил описание киргизского проекта как модель для подобного казахского проекта Д.А. Кунаеву (1912–1993), президенту Академии наук КазССР, ставшему впоследствии генеральным секретарем Коммунистической партии Казахстана[301]. Горохводатский подчеркнул, что изучение восточных источников имеет большое значение для историографии Казахстана[302]. Первая попытка выявить такие источники принадлежит А.А. Семенову, занимавшемуся этим в 1936-37 гг. Горохводатский же заметил, что казахский проект является инициативой Института истории в Алма-Ате (открытого в 1945 г.). Даже если он имел в виду Казахстанскую базу Академии наук, уже существовавшую в 1930-е гг.[303], необходимо видеть казахский проект в линии других среднеазиатских проектов Ленинграда. В своем письме Кунаеву Горохводатский отметил, что А.А. Семенов, работавший в туркменской группе в то время, перевел несколько пассажей о казахах из арабских и персидских рукописей XIV в. (к сожалению, без указания наименований этих текстов)[304]. Тем не менее, казахский проект несколько раз закрывался и действовал в 1936-37, 1938-39 и 1946-47 гг. из-за отсутствия специалистов в Алма-Ате и недостаточного финансирования[305].

В 1946 г. публикация источников по истории КазССР была включена в пятилетний план Института истории, археологии и этнографии в Алма-Ате. Было решено, что первый том будет содержать материалы до XVIII в.[306] Эта сложная задача была доверена А.Х. Маргулану (1904–1985), учившемуся в Ленинграде до Второй мировой войны. Маргулан защитил свою диссертацию в Ленинградском отделении Института востоковедения, но коллеги были невысокого мнения о его работе. Маргулан не смог произвести серьезных результатов по проекту, и он был продлен до 1949 г. Фактически тогда идея провалилась из-за отсутствия монографий по ключевым проблемам.

В 1954 г. Горохводатский попросил Академию наук СССР обязать киргизскую группу собрать материалы по истории КазССР. Он рекомендовал отправить в Ленинград С.К. Ибрагимова, сотрудника Института истории в Алма-Ате, чтобы включить его в киргизскую группу[307]. Сапар Ибрагимов, казахский историк, учившийся в Алма-Ате, был командирован в Ленинградское отделение Института востоковедения и действительно стал членом киргизской группы. Эта фигура показывает преемственность нескольких восточных проектов в филологической области. Его собственный проект издания источников о казахах назывался так: «Сборник материалов по истории казахских ханств». Очевидно, что Ибрагимов ориентировался на труд Тизенгаузена с похожим названием как на модель. Около 1958 г. Сапар Ибрагимов изменил свою концепцию и написал общий план издания средневековых письменных источников по казахской истории. Проект назывался «Сборник материалов по истории Казахстана в XIII–XVI вв.»[308]. Согласно этому документу, проект должен был быть завершен к 1958— 59 гг., что выглядит нереально. В книге должно было быть две части: переиздание арабского тома источников, подготовленного Тизенгаузеном (первое издание 1884 г.), и оригинальная часть «Казахстан в XIII–XVI вв.». План Ибрагимова включал публикацию нескольких персидских и арабских текстов, но без объяснения конкретных шагов и без упоминания названий сочинений. В 1958 г. только два казахстанских ученых участвовали в проекте – Ибрагимов и Н.Н. Мингулов (в Алма-Ате). Ибрагимов обещал привлечь больше специалистов из Ленинграда, в частности А.Н. Боровкова и Е.А. Беляева.

Чуть раньше, в 1957 г., А.Н. Нусупбеков стал директором Института истории, археологии и этнографии в Алма-Ате и предпринял ряд действий по созданию казахстанского центра классического филологического востоковедения. Фактически такое решение стало результатом XX Съезда Компартии в 1956 г., на котором была озвучена рекомендация открыть новые центры востоковедения в республиках Кавказа и Средней Азии[309].

Между 1956 и 1960 гг. Ибрагимов опубликовал ряд коротких переводов источников по политической и социально-экономической тематике[310], но внезапная смерть прервала его планы. Инициатива, тем не менее, была продолжена В.П. Юдиным, ставшим сотрудником Института истории в Алма-Ате в 1960 г. Юдин возглавил проект по изданию источников и изменил его структуру. Новая программа в большей степени была независимой от Ленинграда. В частности, часть с переизданием Тизенгаузена была изъята[311], акцент был сделан на исламских, китайских и русских источниках по истории казахских ханств. Эти источники должны были дополнить сведения из томов Тизенгаузена. В 1964 г. была составлена особая «справка», содержавшая основные цели нового проекта. Судя по стилю, автором был В.П. Юдин. С тем чтобы показать, насколько этот документ похож на то, что писал когда-то Бертельс, я приведу его текст почти полностью:

«Справка по теме “Сборник материалов по истории казахских ханств в XV–XVIII вв. (извлечения из персидских, тюркских и китайских исторических сочинений и хроник)”.

В настоящее время одним из важных направлений советской исторической науки является изучение истории Средневековья. Если вопросы истории Средневековья России являются сравнительно слабо изученными, то эти проблемы для Казахстана изучены вообще из рук вон плохо. Основным препятствием на этом пути было отсутствие источниковедческой базы. Казахи своей письменной истории не имели. Имеющиеся сведения разбросаны в массе источников, написанных в других странах, представителями других народов на различных языках, прежде всего восточных. Имеющиеся переводы к настоящему времени устарели, не отвечают современным требованиям современного востоковедения, незначительны по объему и стали библиографической редкостью. На их основе подлинная история средневекового Казахстана восстановлена быть не может.

Между тем, изучение проблем средневековой истории имеет огромное значение, т. к. дает возможность опровергнуть неправильные мнения и всякого рода спекулятивные измышления определенных кругов за рубежом, которые преследуют вполне определенные политические цели, в частности, по территориальным вопросам.

В связи с этим в план научно-исследовательской работы Института ИАЭ в 1960 г. была включена тема «Сборник материалов по истории казахских ханств». Работа завершена в 1964 г. коллективом исполнителей. В сборник включены извлечения из ряда основных персидских, тюркских и китайских источников, которые и содержат наиболее важные известия по истории Казахстана XV–XVIII вв. В число этих источников входят известные и неизвестные, для изучения истории Казахстана они еще никем не привлекались. В их число входят, например, следующие: «Тарих-и Рашиди», «Бахр ал-асрар», «Тарих-и Кипчаки», «Абдаллах-наме» (персидские), «Тарих-и Кашгар», «Ислам-на-ме», «Тарих-и амние» (тюркские), «Дай Цин Гао-цзун чунь хуан-ди шилу», «Хуанчао фаньбу яо-люэ» (китайские) и др.

Извлечения из восточных источников позволяют по-новому решать целый ряд вопросов истории казахского Средневековья: этногенез и сложение казахской народности, зарождение и развитие казахской государственности, этническая территория казахского народа, социально-экономическая история, образование казахских жузов, политические, экономические и культурные связи с соседними народами и странами. В частности, весь круг источников, из которых сделаны переводы, дает возможность отвергнуть утверждения об извечной принадлежности значительных районов Казахстана Китаю.

Следует отметить, что за последнее время исследований и публикаций материалов по средневековой истории Казахстана в Советском Союзе в свет не выходило, если не считать несколько незначительных статей и извлечений из источников по частным вопросам. Это отставание в особенности становится разительным, если принять во внимание значительное количество монографий, сборников материалов и переводов ряда источников полностью в республиках Средней Азии, и даже в Киргизии.

Сборник прошел апробирование специалистов Алма-Аты, Москвы и Ленинграда и получил положительную оценку.

Интересы развития исторической науки настоятельно требуют скорейшего издания подготовленного «Сборника материалов…». Его необходимо издать в пределах 1967 г. в двух частях:

Часть 1. Извлечения из персидских и тюркских источников.

Часть 2. Извлечения из китайских источников.

Часть первая.

Состоит из вводной статьи «Персидские и тюркские источники по истории казахских ханств в 15–18 вв.», корпуса извлечений из персидских и тюркских источников, примечаний и указателей собственных имен, географических названий, этничеких и непереведенных слов (общий объем 1200 стр. машинописи). На работу есть положительные отзывы чл-кор. АН Каз ССР Г. Мусабаева, Э. Масанова и А.С. Аманжолова.

В подготовке первой части сборника принимали участие С.К. Ибрагимов, В.П. Юдин, К.А. Пищулина, Н.Н. Мингулов, А.А. Ибрагимова, а также сотрудники ЛО ИНА АН СССР О. Акимушкин и М. Салахетдинова. (..)

Представленные в сборнике материалы представляют собой главным образом извлечения из хроники династии Цин – «Дэйцин личао шилу» и некоторых других официальных сочинений.

На данную работу имеются положительные отзывы: Дальневосточного кабинета ЛО Института народов Азии АН СССР, профессора В.С. Колоколова, снс ЛО ИИА АН СССР В.А. Ромодина»[312].

Этот проект и проект издания Рашид ад-Дина имеют ряд общих характеристик. Прежде всего они призывают ввести в оборот источники, ранее неизвестные или малодоступные. Во-вторых, авторы проекта честно подчеркивают политическое значение их работы. Антиимпериалистическая и антибуржуазная риторика в научных работах являлась важным инструментом борьбы не только против «западной» науки, но и в отношении дореволюционного востоковедения. Еще В.В. Бартольд оказался под огнем марксистской критики, особенно незадолго до смерти в 1930 г., в качестве буржуазного историка, не понимающего и не использующего марксистскую методологию[313]. Атакуя своих западных коллег и имперских предшественников, советские востоковеды создавали свою идентичность и веру в свое лидерство на международной арене. Эта оппозиция, конечно, не была свойственна только востоковедению. Как заметил Ю.Э. Брегель, в 1930-е годы черно-белая картинка была частью советской пропаганды: «Советские граждане должны знать, что они не только живут в лучшей стране мира, но у них была лучше история. Прекрасное настоящее должно иметь что-то равнозначное в великом прошлом (..). Советские историки Средней Азии должны были показывать великое культурное наследие народов Средней Азии, чтобы противостоять буржуазным фальсификациям истории»[314].

Фактически казахский проект был последним в серии филологических проектов с публикацией источников об отдельных республиках. Формально проект имел тесные контакты с Ленинградом, в частности с О.Ф. Акимушкиным и М.А. Салахетдиновой. Однако большая часть работы была сделана сотрудниками Института истории в Алма-Ате, что показывает постепенный процесс «национализации» и «коренизации» востоковедения в республиках. В дальнейшем у государства пропал интерес к подобным проектам, неоднократные заявки Б.И. Кумекова, заведующего сектором дореволюционной истории Казахстана в Институте истории в Алма-Ате, на организацию изучения рукописей в Турции, не имели успеха в Президиуме Академии наук.

Заключение

Советское правительство и национальные республики щедро поддерживали филологические восточные проекты, руководившиеся ленинградскими востоковедами и позднее также местными специалистами. Путем разрезания придворной историографии на национальные кусочки востоковеды внесли свой вклад в процесс культурного национального размежевания в Средней Азии и создание республиканских историй. Это был необходимый шаг, чтобы обеспечить прочность границ между республиками. Я бы не сказал, что «восточные проекты» предполагали полную национализацию средневековых источников, несмотря на то, что авторы этих сочинений объявлялись представителями того или иного народа Средней Азии. Советское востоковедение впервые читало классические тексты через национальную призму, пытаясь отфильтровать только необходимые данные о современных республиках.

Филологические проекты советского востоковедения в 1930-1970-х гг. имели ряд общих черт. Они предполагали выявление, перевод и публикацию арабских, тюркских, персидских и китайских источников по истории советских республик, где мусульмане составляли большинство населения. Согласно официальной документации Академии наук СССР, изучение Советского Востока стало главной целью Института востоковедения в Ленинграде. Эта задача Института была определена Президиумом Академии наук в 1930 г. Ташкент как центр классического востоковедения, напротив, играл очень скромную роль в этих процессах, постепенно теряя прежнее значение в качестве региональной метрополии для туркестановедения. Архивные источники явно показывают, что все семь проектов были запланированы уже в 1930-е годы и некоторые из них даже были реализованы в это время. Этот период очень важен для понимания механизмов и развития советского востоковедения вплоть до конца Советского Союза. Два поколения востоковедов работали над этими проектами: те, кто начал карьеру в 1920-х годах, и те, кто пришли в институты в 1950-е. Филологические проекты выполнялись светскими учеными без участия религиозных деятелей; последние были теперь лишены права официально интерпретировать исторические источники. Эта ниша была монополизирована учеными в академических институтах, находившихся под государственным контролем.

Публикация источников осуществлялась в рамках особой научной программы, следовавшей ряду правил. Большинство проектов имело «антибуржуазное» и «антиимпериалистическое» направление, чтобы обозначить границу между дореволюционным и европейским востоковедением, с одной стороны, и новой советской наукой – с другой. Тем не менее, обойтись совсем без опыта предшественников не удавалось. Как и в других сферах жизни, восточные проекты заявляли безусловное превосходство советского стиля коллективной работы, центрального планирования и широких масштабов деятельности. Тем не менее, планы редко выполнялись: большинство проектов выходило за рамки выделенного времени, человеческих ресурсов и денег. Если какие-то проекты удавалось выполнить быстро (казахский проект или переиздание Тизенгаузена), другие заняли несколько десятилетий.

Фактически система «восточных проектов» показывает, что у советских востоковедов было мало возможности работать вне системы. Многие ведущие специалисты были вынуждены работать по государственному заказу, а некоторые из них были репрессированы.