Одна из целей данной книги – повысить уровень понимания ислама как религии, хоть это и непростая задача. Как мы можем описать нашу концепцию религии? Как и всякое слово, понятие «религия» имеет свою историю. Этот термин был введен в употребление в определенное время с определенными целями, и с течением времени его смысл существенно изменился. Хотя весьма заманчиво считать, что такие фундаментальные понятия, как религия, обладают универсальным смыслом во все времена и во всех уголках земли, в действительности конкретное содержание подобных понятий исторически обусловлено и зависит от определенных обстоятельств. Мы не можем понять религию, вырвав ее из временного контекста и наделив это понятие абстрактным смыслом. Религия может быть осмыслена только в контексте: мы должны принять во внимание [мотивы] основных акторов (действователей), особенности места и времени, суть происходящего, чтобы избежать серьезных ошибок в своих умозаключениях.

Удивительно, но религия не упоминается в Библии. Это слово ведет свое происхождение от дохристианского латинского термина religio, который [впоследствии] был взят на вооружение европейскими христианами в средиземноморском регионе. Поразительно трудно обнаружить аналогичный термин в каком-либо из других классических христианских текстов (например, греческих), и еще сложнее встретить его в нехристианских источниках. Краткий экскурс в историю этого термина и некоторые вехи его принципиальной трансформации служит яркой иллюстрацией, насколько сильно может меняться смысл того или иного фундаментального понятия. Конечно, набросав эту схему, мы существенно упрощаем процесс эволюции религии на Западе, однако она вполне наглядно демонстрирует, как наша концепция многообразия религий тесно связана с эпохой модерна и периодом европейского колониализма.

Один из самых видных авторов Древнего Рима, Цицерон, объяснил этимологию термина «религия» в своем трактате на латыни «О природе богов», написанном примерно в 45 г. до н. э. Согласно его выкладкам, латинский термин religio является производным от глагола relegere, что означает «вновь перечитывать», «читать снова и снова». Таким образом, понятие religio обозначает болезненное осознание собственного долга, полную концентрацию на том, что вы обязаны выполнять. Подобный смысловой подтекст все еще присутствует в нашем повседневном выражении: «Он читает ежедневную газету с религиозным трепетом». Латинские авторы обычно употребляли слово «религия» во множественном числе – religiones, – подразумевая ритуальные обязанности. При этом, описывая феномен религии, они совершенно не обязательно имели в виду какое-то теологическое или доктринальное содержание – речь шла лишь о непреложных предписаниях и обязательных практиках[36].

Придя в Римскую империю, христианство отчетливо адаптировало эту концепцию религии. Влиятельный богослов Блаженный Августин расширил толкование данного понятия в краткой работе, полностью посвященной этому предмету, «Об истинной религии» (390 г. н. э.). Эта работа представляет собой часть философского трактата, в котором Августин доказывал, что истинная религия предполагает признание Творца и благоговение перед Ним, правильное интеллектуальное видение [теологических вопросов], надлежащее отношение [к Богу и миру] и верные действия. Конкретная же трактовка этих вопросов могла варьироваться от одной эпохи к другой. По ощущениям Августина, в более ранние времена нехристианский философ Платон служил образцом [приверженца] истинной религии. В IV веке н. э. он (Августин) провозгласил, что Божественным планом и предопределением для человечества является христианство, объединив при этом философию Платона и истину Христа. Августин на этом не остановился: он детально расписал ступени интеллектуального и духовного развития, по которым могут подняться жаждущие истинной религии. Впрочем, он добавил несколько пунктов, представляющих собой радикальные новшества в христианской концепции религии. Во-первых, для Августина истинная религия только одна, он не допускал религиозного многообразия. Во-вторых, религия была для него феноменом с четким теологическим и доктринальным содержанием. В-третьих, авторитетным источником для определения спектра правильных идей и действий для него была христианская церковь, ибо историческая традиция соединяла человечество с Христом; религия перестала быть просто абстрактным учением, а стала зависеть от Откровения, ниспосланного в [определенном] месте и в [конкретное] время, помещенного в исторический и локальный контекст. Соединение теологической истины с правовым авторитетом церкви создало огромный резонанс в [дальнейшем] развитии христианства.

Основные сдвиги в трактовке концепции религии можно зафиксировать на заре эпохи модерна – около четырнадцати веков назад. Со времен Августина в европейском христианстве произошли глобальные и радикальные перемены, и это было связано не только с расколом, вызванным протестантской Реформацией. Не нужно далеко ходить за примером – эти перемены нашли свое отражение в работе знаменитого голландского юриста Гуго Гроция «Об истине христианской религии» (опубликована на латыни в 1627 г.). Хотя это название кажется чрезвычайно похожим на наименование книги Августина, разница – фундаментальна. В частности, когда в Европе начались религиозные войны между протестантами и католиками, стало ясно, что религия – это существительное во множественном числе, что есть разные религии и что все они в равной степени претендуют на авторитетность. Приукрашивая ситуацию с расколом внутри христианства, Гроций обращает свой взор вовне и описывает нехристианские группы как религии – хотя непременно «ложные».

Книга Гроция – это де-факто пособие по религиозным дебатам, предназначенное для европейских мореплавателей, служащих делу экономического и военного захвата других стран; она была написана, чтобы помочь им обращать иудеев, мусульман и язычников в христианство. Что в этом было нового? Как и у Августина, доктринальная истина и правовой авторитет признавались лишь за христианством. Однако теперь христианство было лишь одной из нескольких религий, конкурировавших за влияние во всем мире. Рамки для этого нового расклада были заданы эрой европейского колониализма, который ведет собственной отчет, начиная со времен Колумба, однако наибольшие обороты набрал к концу XVIII века.

Стоит сделать паузу, чтобы проанализировать то видение религии, которое проистекает из этой необычайно популярной работы Гроция (она была переведена на множество языков, а латинская версия служила стандартным школьным текстом в середине «нулевых» годов XIX века в Англии). Если взглянуть на обложку английского перевода, опубликованного в 1632 г. («Истинная религия, разъясненная и защищенная от заклятых врагов, соответственно, тех времен»), можно обнаружить там портрет религии, аллегорически изображенной в виде женской фигуры, стоящей между Новым Заветом и Ветхим Заветом. На более мелких иллюстрациях, окружающих эту фигуру, христианин контрастирует с иудеем, с мусульманином (который назван здесь «турком») и с язычником, и каждая из этих картинок снабжена соответствующим библейским стихом, описывающим их статус в сравнении [с христианином]. В примечаниях к обложке описывается суть ислама как религии одновременно воинственной и ложной: «Турок стоит со своим мечом в руке, которым он защищает религию, которая пошла от Магомета (Мухаммада (С)), лжепророка, в целом предсказанного Христом». Не вдаваясь в детали, можно заметить общую тенденцию замены слова «религия» на «религии», отражающую концепцию конкурирующих верований и политических групп на фоне империализма и миссионерства. В заключении Гроция к этой книге говорится следующее: «Во всем мире не было никакой иной религии [кроме христианства], которая могла бы быть столь же благородной с точки зрения великолепия воздаяния, более абсолютной с точки зрения совершенства заповедей или более восхитительной с точки зрения того, как ее было велено распространять и обнародовать». Этот неудивительный выбор в пользу христианства как высшей религии в мире и автоматическое признание всех прочих религий ложными является еще одним аспектом современной европейской концепции религии. Все это окажет существенное влияние на [формирование] концепции ислама.

Безосновательно провозглашая конфликт между христианством и всеми остальными религиями, Гроций обходит вниманием серьезнейший конфликт внутри самого христианства, оставивший броский след на современной концепции религии. Протестантская Реформация породила, возможно, величайший кризис в истории христианства. Она привела к сильнейшим социальным потрясениям, включая крестьянские бунты, разрушительные восстания и нескончаемые войны между протестантами и католиками, по-разному определявшими собственную религиозную идентичность. Политика была столь тесно переплетена с религией, что лозунг того времени звучал так: «Религия принадлежит правителю» (cuius regio eius religio) – в том смысле, что государственную религию должен назначать правитель. Эти кровопролитные и длительные религиозные войны в конечном итоге вылились в отвращение к религиозной нетерпимости. Целый ряд философов и мыслителей принялись настаивать на том, что лишь [общественная] мораль и поведение должны контролироваться государством, вера же является делом частным. Своей кульминации эта доктрина эпохи Просвещения достигла в концепции свободы совести и веротерпимости, что нашло свое отражение в отказе от установления официальной государственной религии со стороны создателей конституции США. Однако многие европейские страны (за исключением революционной Франции и различных коммунистических режимов) остались верны практике официального государственного признания той или иной церкви. Однако, в общем и целом, с переходом к модерну государственная власть кардинально усилила свой правовой и политический контроль над религией, предоставив различным религиозным группам возможность соревноваться за симпатии верующих. Тем не менее, в колониях, где было множество нехристианских территорий, христианским миссионерам была предоставлена полная свобода маневра для обращения новых адептов в свою веру, что только поощрялось. Существенный пункт, на который хотелось бы обратить внимание: объектом религиозной толерантности в Европе стали лишь различные разновидности христианства; на нехристианские конфессии подобная терпимость не распространялась.

Поскольку предпосылки нынешних споров о религии были заложены в эпоху модерна и колониализма, не удивительно, что мусульмане (наряду с другими нехристианами) отреагировали на них, стремясь защитить себя теми же способами. Некоторые основополагающие перемены в современном мусульманском осмыслении религии будут очерчены ниже. Сильная озабоченность христиан миссионерской активностью, особенно в последние несколько веков, не имела аналогов в исламской истории вплоть до эпохи модерна. Однако христиане – и психологи вновь могли бы назвать это формой проекции – нарисовали себе очень упрощенный и дезориентирующий портрет последователей ислама, одержимых неистребимой жаждой обратить в свою религию весь мир – причем желательно мечом. Серьезное искажение действительности, заложенное в этом представлении, будет в дальнейшем выявлено на страницах этой книги, но, по иронии, миссионерским пафосом сегодня заразились множество современных мусульман. Ментальность, характерная для миссионеров, порождает похожие вопросы и концепты. К примеру, христиане и мусульмане, похоже, в равной степени с необычайным упоением готовы обсуждать, чья же религия является самой совершенной. У каждой стороны находятся аргументы в пользу превосходства собственной религии, и в этой связи можно приводить бесчисленное множество примеров. Впрочем, подоплеку этого империалистического миссионерского пафоса редко пытаются анализировать. Даже нерелигиозные люди, сталкивающиеся с непривычной религией, поначалу воспринимают ее так, будто перед ними встает ребром выбор: принять ее или отвергнуть, продемонстрировав личностную лояльность [или нелояльность].

Постмодернистский и постколониальный мир, однако же, провозглашает иной подход к религии. Религиозный плюрализм очевидным образом стал объективным фактом нашей жизни для всех, за исключением твердолобых фанатиков, тщащихся обратить в свою веру весь мир. Мы не только вынуждены признать существование разных религий, мы также должны признавать и возможность не исповедовать никакую религию как значимый и легитимный выбор. В современных плюралистических обществах отстаивание авторитета сакральной книги на основании ее буквальной интерпретации приравнивается к тираническому навязыванию собственной власти. Хотя это именно то, чем занимаются религиозные фундаменталисты, на практике они могут достичь своей цели и обрести искомый авторитет, лишь подавив волю или физически уничтожив всякого, кто придерживается иных взглядов.

Интересно, что внутри исламской традиции имеется значительный потенциал для принятия концепции религиозного плюрализма. Коран открыто постановляет: «Нет принуждения в религии» (К, 2:256). Для мусульман религиозная догма играет куда меньшую роль, чем для христиан, которые на разных этапах истории были куда более озабочены вопросом различения ортодоксии и ереси. Современное христианство склонно воспринимать себя преимущественно через призму веры, в то время как мусульмане (подобно иудеям) делают больший акцент на правовой и этической практике, нежели на теологии и доктрине. Среди подавляющего большинства мусульман-суннитов четыре канонические школы права пользуются равным уважением. Известное утверждение, [приписываемое] пророку Мухаммаду, иллюстрирует эту концепцию плюрализма и часто воспринимается как довод в пользу правомерности неодинаковой интерпретации исламского закона: «Разница во мнениях является милостью для моей общины». Было бы трудно найти аналогичное признание плюрализма в рамках любой христианской теологической доктрины.

В том, что касается иных религий, исламские мыслители традиционно придерживались концепции множественности Откровений и концепции «людей Писания». Коран наделяет авторитетом пророков Авраама [Ибрахима], Моисея [Мусы], Иисуса [Исы] (мир им), равно как и множества других пророков, чьи имена составляют основную канву библейского повествования. Главные писания прошлого упоминаются в Коране: Тора Моисея, псалмы Давида и Евангелие Иисуса. И есть многочисленные указания на то, что могли существовать и другие пророки, которые принесли людям ниспосланное Откровение. Коран описывает это многообразие как часть Божественного плана: «Мы ниспослали тебе, [Мухаммад], это Писание (т. е. Коран) как истину для подтверждения того, что было [сказано] прежде в писаниях, чтобы предохранить их [от искажения]. Так суди же их согласно тому, что ниспослал Аллах, и не поддавайся их желаниям, [уклоняясь] от истины, которая явилась к тебе. Каждому из вас Мы установили [различные] законы веры и предписания. Если бы захотел Аллах, то он сделал бы вас одной общиной [верующих], однако [Он не сделал], чтобы испытать вас в том, что вам даровал. Так старайтесь же превзойти друг друга в добрых деяниях…» (К, 5:48). Тем самым, исламское право содержит в себе положения, направленные на защиту религиозных меньшинств – преимущественно иудеев и христиан, однако на практике действие этих законов распространяется и на иные конфессиональные группы – на зороастрийцев и индуистов. Подобный правовой статус гарантировал членам этих общин неприкосновенность их жизни и имущества, а также возможность практиковать собственную религию; они освобождались от военной службы, однако были обязаны платить дополнительные налоги. Да, на практике случались прецеденты, когда конкретные мусульманские правители преследовали религиозные меньшинства. Но важно признать факт существования правовых принципов, защищающих конфессиональные меньшинства в мусульманских обществах. Это весьма контрастирует с христианской Европой, где нехристианские меньшинства не обладали никакими правами, и участь их всецело зависела от милости и снисхождения властей. Именно по этой причине иудейская община в Европе была столь уязвимой для гонений в эпоху христианского Средневековья.

Немусульманские комментаторы, которые зачастую считают истинными мусульманами лишь мусульманских экстремистов, часто характеризуют ислам как нетолерантную религию. Но вплоть до эпохи модерна религиозный плюрализм был встроен в структуру большинства мусульманских обществ постольку, поскольку в них соблюдались принципы, установленные исламским законом[37]. Поистине, это поразительно: пока христианские власти искореняли язычество в Европе [всего] несколько веков назад, доисламские группы язычников все еще продолжали существовать в некоторых мусульманских странах. Община мандеев, древняя нехристианская религиозная группа почитателей Иоанна Крестителя, базируется в Ираке и Иране, она насчитывает примерно 45 000 последователей по всему миру. В верховьях Гималаев, в районе пакистанского города Читрал, около 3000 членов общины калашей возводят свое происхождение к солдатам Александра Македонского и исповедуют политеистическую религию. В отличие от христианской Европы, в мусульманских странах не существовало аналога инквизиции, которая проводила бы политику систематических репрессий в отношении религиозных меньшинств[38].

Каким образом традиционная мусульманская доктрина плюрализма исчерпала себя в последнее время? Распад премодернистских мусульманских государств и установление колониального правления – все это привело к неведомой доселе трансформации роли религии и закона. Премодернистские государства, управлявшиеся мусульманами, в общем и целом де-факто не могут быть названы исламскими исходя из фундаменталистской точки зрения. Выражаясь языком политики, через поколение после ухода Пророка Мухаммада из жизни (632 г.) арабы основали империю по образу и подобию таких держав, как Персия и Византия. Последующие династии управляли государством в стиле персидских царей или подражали среднеазиатской империи Чингисхана. Исламский закон и символизм играли в этих империях важную роль, однако они всегда комбинировались с традиционными местными обычаями и административными распоряжениями, не имеющими никакого отношения к тому, что говорится в исламских религиозных источниках[39]. Только в XX веке была создана исламская идеология нового типа, предполагающая тотальное подчинение всей жизни только лишь нормам ислама. Эта модернистская концепция исламского государства обладает мощной эмоциональной привлекательностью, однако она парадоксальна. Пытаясь обойти предшествующие четырнадцать веков истории [мусульманского мира] и воссоздать идеальную религиозную общину [государство], основанную Пророком Мухаммадом (С), она делает это посредством административного аппарата современного бюрократического постколониального государства. И, подобно любым другим национальным государствам, современные мусульманские страны определяют [господствующую] религию и статус конфессиональных меньшинств посредством конституций и кодексов законов, которые существенно отличаются от религиозно-правовых институтов прошлого. Поскольку теоретики современного исламского государства дают ответ на вызов европейского колониализма, модернистская концепция религии оказала мощное влияние на переформатирование концепции [самого] ислама.