Предпосылкой, лежащей в основе этой книге, является тезис о том, что мусульмане не одинаковы. Как и у других представителей человечества, их личность формируют те главные факторы, которые влияют на всех нас: принадлежность к тому или иному экономическому классу, доступ к политической власти, этническая принадлежность, пол, национальность, место жительства, язык и история. Предположить, что мусульмане – и только лишь мусульмане – в своих действиях мотивируются только религией, было бы более чем абсурдно. Это дегуманизирует мусульман и превращает их в тех самых ужасающих монстров, которые не просто чужие, а враждебные чужие. Это означает, что никакие законные поводы для недовольства с их стороны не должны приниматься европейцами в расчет. Это значит, что у мусульман нет истории, а потому другие не обязаны пытаться понять их. Если все мусульмане – одержимые насилием фанатики, то для них существует только один ответ: ожесточенная конфронтация.

И предпосылки, и следствия этих антимусульманских стереотипов противоречат как разуму, так и справедливости. Однако эти негативные стереотипы касательно ислама имеют свою историю и очень глубоко укоренились в восприятии собственной идентичности, бытующем в европейских и американском обществах. Исламофобия пришла на смену антисемитизму как форма приемлемых расовых и религиозных предрассудков. Существуют весомые политические причины, обусловливающие наличие этих предрассудков, и определенные интересы, ради которых данные предрассудки тщательно подпитываются. Однако если мы представим себе мир, в котором различные культуры сосуществовали бы без конфронтации или попытки доминировать друг над другом, необходимо, чтобы немусульмане смогли понять точку зрения мусульман.

Здесь кто-то разгоряченный может задать вопрос: – разве не так же необходимо, чтобы и мусульмане поняли точку зрения немусульман? Взаимно честный подход к делу непременно требует, чтобы попытка понимания была обоюдной. В свете этого важные разъяснения, касающиеся нюансов истории, должны непременно быть сфокусированы на феномене европейского колониализма. На протяжении колониального периода, начиная со вторжения Наполеона в Египет (1798 г.) и вплоть до завершения Первой мировой войны и распада Османской империи, главные европейские силы (а также Россия и Китай) вели политику систематического военного завоевания мусульманских стран. Эта политика привела к тому, что 90 % мусульман мира попали под колониальный контроль. Единственные страны, оставшиеся не завоеванными – это Аравия, Персия, Турция и Афганистан. Из цепи этих событий можно сделать два вывода. Первый вывод – мусульмане, подчиненные колониальным властям, волей-неволей получили опыт знакомства с немусульманскими правителями и европейской культурой, которая им навязывалась. Европейцы, захватившие земли мусульман, свергли их собственные правящие династии, разрушили традиционную систему образования, форсировали создание централизованного авторитарного аппарата управления и взрастили новую местную элиту, дав ей образование на языках господствующих держав английском, французском, голландском, итальянском, португальском и русском. Второй вывод – процесс насильственного завоевания велся в основном руками христианских держав, вопреки парадоксальному утверждению, будто это мусульмане склонны к насилию. И вновь похоже на то, что это разновидность проекции, но куда более масштабной, указывающей на то, что нечто в самовосприятии евро-американцев серьезно сдвинулось, когда они стали сопоставлять себя с мусульманами.

Чтобы выработать альтернативный по отношению к негативным стереотипам взгляд на ислам и мусульман, читателю необходимо ознакомиться не только с основными аспектами исламского вероучения, но и с темами, находящимися по ту сторону религии. Религия никогда не существует в вакууме. Она всегда переплетена с различными нюансами культуры и истории, которые варьируются от местности к местности. Религиозная риторика должна быть помещена в соответствующий контекст, и таким образом мы узнаем как о целях тех, с чьей стороны звучит эта риторика, так и об интересах их оппонентов.

Один из примеров, который мы подробнее рассмотрим чуть позже, – исламское право, которое стало предметом осуждения и разногласий в ряде стран с преимущественно мусульманским населением. Носители некоторых идеологий (которые в силу специфики собственной теологической базы требуют от носителей также взять власть в свои руки) объявили своей целью установление правления на основе чистого исламского закона. Они позиционируют это как возврат к тем стандартам, которые были заданы Пророком Мухаммадом (С) 1400 лет назад, и призывают управлять обществом исключительно на основании коранических принципов. Этот новаторский лозунг, никогда не звучавший вплоть до XX века, отражает модернистский характер фундаменталистской риторики. Он не соответствует историческому развитию исламского мира, ибо любой режим, господствовавший в нем до эпохи модерна, разбавлял исламское право локальными обычаями, доисламскими установлениями и административными декретами. Вдобавок к этому европейские власти уничтожили систему исполнения исламских законов в завоеванных ими странах, оставив от них лишь те, что касались личных обязанностей верующего или семейного права. Поэтому в настоящее время в бывших колониях (таких, как Египет, Индия или Алжир) действуют кодексы законов смешанного характера, в основе которых лежит европейское право. А государства, претендующие на то, что в них воплощено исламское законодательство в чистом или почти чистом виде, выглядят довольно по-разному. Саудовская Аравия – это монархия, в законах которой имеется значительная примесь доисламских арабских племенных обычаев, а в Иране действует современная конституционная система правления, совмещенная с теократией. Если рассмотреть более экстремальные случаи, правительство движения «Талибан» в Афганистане, запрещавшее женщинам получать образование или появляться на публике, самым беспрецедентным – если не сказать патологическим – образом попрало как [афганские] обычаи, так и исламские законы.

Поэтому, чтобы выработать контекстуальное понимание ислама, необходимо последовательно разбирать конкретные примеры и задаваться вопросом, как символы и концепты, почерпнутые из исламской традиции, реинтерпретируются и применяются в новых ситуациях, не возникавших ранее. Важная тема – это концепция джихада, который ошибочно понимают [исключительно] как «священную войну». Однако было бы правильнее обозначить джихад как «борьбу за истину». На протяжении веков этот этический идеал выступал критерием добродетели в разных ее проявлениях. И лишь вторичное значение данного понятия сводилось к вооруженной борьбе против злонамеренных оппонентов, и именно в этом значении понятие «джихад» на свое усмотрение трактовали многие правящие династии, ищущие оправдания собственной завоевательной политике. Так, например, персидские шахи и османские султаны ничуть не колебались, объявляя очередную свою военную авантюру «сражением за истину», в то время как в действительности это были обыкновенные войны между монархиями, не более того. Далее в нашем исследовании мы более глубоко проанализируем смысл понятия «джихад», однако нужно учесть, что религиозные символы не обладают особым значением сами по себе, именно люди невольно трактуют их тем или иным образом[33].

Чтобы более недвусмысленно высветить роль исторического контекста, в любом вопросе, имеющем отношение к исламу, ключевой темой является то, кто именно уполномочен истолковывать ислам. В конце концов, у мусульман нет никакого папы. Должны ли все принимать авторитет ряда религиозных лидеров из Саудовской Аравии? Некоторые мусульмане отвергают этих ученых, ибо считают пуританскую ваххабитскую доктрину экстремистской, и даже саудовское правительство издало специальное постановление, что толкователями исламского права являются только официально признанные государством ученые. А что можно сказать о таких важных исторических фигурах, как аятолла Хомейни, который был вдохновителем иранской революции? Хотя его вердикты были признаны обязательными для исполнения у мусульманского меньшинства – шиитов, и хотя он заслужил международное восхищение по причине своей антиимпериалистической позиции, он не обладает никаким религиозным авторитетом для большинства мусульман, которые считают себя суннитами. Или же [мусульманам] следует прислушиваться к авторитетным ученым из университета Аль-Азхар, который является самой древней и престижной теологической академией Египта? И здесь находится достаточно тех, кто отрицает авторитет этих ученых на том основании, что они слишком зависимы от египетского правительства и все, похоже, транслируют официозную государственную точку зрения. В общем, невзирая на претензии всех исламских ученых на абсолютный авторитет, ни один из них не пользуется тотальным признанием во всех мусульманских странах. Поэтому во избежание легковерности каждый должен критически относиться к любому безапелляционному заявлению касательно ислама – в частности, когда оно позиционируется как «исламский взгляд на…».

Знакомясь с исламскими текстами и религиозными концептами, следует отстраниться от позиции «миссионерского соревнования», присущей современному религиоведению. Так, очень легко впасть в соблазн вырывать отдельные цитаты из Писания или правовых источников в качестве «доказательств» приемлемости или неприемлемости всей религии в целом. Этими дешевыми полемическими уловками с легкостью злоупотребляют те, кто преследует свои корыстные цели, но еще проще распознать нечестное цитирование для тех, кто уже знаком с [конкретной религиозной] традицией. Так, можно взять какой-нибудь отрывок из Нового Завета – например, Послание святого Павла (к коринфянам), где сказано, что женщины должны покрывать свои волосы и молчать в церкви; видя подобные строки, читательницы с феминистическими наклонностями могут сделать из них далеко идущий вывод, что любая религия, содержащая в себе подобные правила, неприемлема. Подобный популярный среди сегодняшних ортодоксов подход, основанный на педалировании какой-то одной темы, способен ограничить способность к пониманию смысла и важности того или иного стиха [Священного Писания] в контексте его места и времени. Современные христиане могут парировать, что в то время [жизни святого Павла] уважаемые замужние женщины покрывали голову платком в силу традиции. Они могут также указать на другие стихи, провозглашающие равенство полов, и заявить, что в этих стихах зафиксированы основополагающие принципы, а потому они более важны, чем те, которые сегодня цитируются в угоду моде. Абстрагируясь от деталей этого конкретного примера, важно запастись определенным терпением, задавая вопросы о тех вещах, которые на современный вкус кажутся странными.

Точно так же те, кто сознательно выискивает тексты в «доказательство», будто бы все мусульмане злонамеренны, должны осознавать, что они сами используют методы и аргументацию, которая в ходу у фундаменталистов. К примеру, кто-то может апеллировать к кораническим айатам, провозглашающим войну против мекканских арабов-язычников, вовлеченных в ожесточенное противостояние Мухаммаду, выставляя их в качестве довода, будто мусульмане перманентно ведут сражение против всех немусульман. Однако мало кто вспомнит, что куда более кровожадные пассажи наличествуют в еврейской Библии, и что от всех иудеев и христиан требуется следовать примеру, данному в стихах наподобие вот этих: «Когда изострю сверкающий меч Мой, и рука Моя приимет суд, то отмщу врагам Моим и ненавидящим Меня воздам; упою стрелы Мои кровью, и меч Мой насытится плотью, кровью убитых и пленных, головами начальников врага» (Второзаконие, 32:41–42). Да и в Новом Завете можно отыскать такие места, где Иисус (А) использует угрожающий язык: «Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир я принес, но меч» (Евангелие от Матфея, 10:34). В то время, как могут найтись фундаменталисты, настаивающие на неограниченном воплощении в жизнь всех подобных стихов, большинство иудеев и христиан останутся непреклонны в том, что эти строки служат отражением конкретных исторических ситуаций и ограничены их контекстом. Более того, они возразят, что в Библии зафиксированы основополагающие темы и принципы, которые имеют приоритет перед отдельными стихами, или что в этих стихах порой используется язык метафор или аллегорий. Кажется весьма разумным, что, чем жадно ухватываться за самые тревожащие нас выводы, лучше предоставить мусульманам возможность интерпретировать их же Писание. И лишь немногие из тех, кто находится вне исламской традиции, озаботились тем, чтобы ознакомиться с историей толкования Корана самими мусульманами, особенно когда фундаменталистские версии ислама приковали столь пристальное внимание СМИ.

Также важно вспомнить о важных отличительных чертах современного общества, возникших относительно недавно. К примеру, рабство принимается Библией как нормальная часть жизни; американские рабовладельцы использовали Библию как для оправдания рабства, так и для того, чтобы убедить рабов, что их участь продиктована волей Бога. Демократия, права человека и права женщины не упоминаются ни в одном из древних Писаний. Религиозная толерантность – это секулярная концепция, начало которой положил протест против злоупотребления сакральным авторитетом, зародившийся в эпоху Просвещения. Таким образом, многие характерные особенности современной жизни являются продуктом относительно недавних исторических преобразований, которые имеют мало отношения к традиционной религии. Напротив, эти несомненные достижения человечества в большей своей части были признаны всеми крупнейшими религиозными традициями. Очень легко предположить, что наше современное общество представляет собой норму, а когда мы встречаемся с чем-то заметно отличающимся от него, мы склонны отрицать это со снобистским чувством собственного превосходства. В качестве примера можно привести хорошо известное исламское наказание за воровство в виде отрубания [кисти] руки. Стандартная современная реакция – встать в позицию гневного отвержения и обозвать это варварством, хотя это не более ужасно, чем уголовные наказания, которые широко практиковались в большинстве стран Европы всего 300 лет назад – однако мы тяготеем к тому, чтобы закрывать глаза на столь близкие и лежащие буквально под рукой аналогии.

Однако простое упоминание исламской санкции за преступление подобного рода заставляет нас оставить за бортом исключительно важные аспекты ее применения на практике: это тенденция к жесткому ограничению наказаний этой категории, высокие требования к доказательной базе (включая безупречную репутацию свидетелей), учет всех приемлемых поводов для прощения преступника и сильнейшие противопоказания к тому, чтобы приводить наказание в исполнение в случае смягчающих обстоятельств, как то бедность или искреннее покаяние. Современные читатели могут представлять себе исламское право как косный негибкий кодекс неизменных законов, но на практике мусульманские судьи обладают значительной независимостью в том, как интерпретировать и применять эти законы; история их претворения в действительность в зависимости от места (региона) и времени способна многое рассказать о том, как менялась роль исламского закона в разных обществах. Ситуация, однако же, стала принципиально иной, когда ревностные сторонники ими же изобретенных идеологий превратили ампутацию кисти руки в стандартное наказание за любое воровство или принялись карать жертв изнасилований как прелюбодеек (выполнение классического требования исламского закона о необходимом присутствии четырех взрослых свидетелей-мужчин в таком случае едва ли выполнимо). Исполнение этих наказаний в экстремально жестокой форме для некоторых даже стало особенным критерием истинного исламского государства, даже если в результате традиционные установления и рамки применения исламского права переворачиваются с ног на голову. Как отметил один ученый: «Когда исламский закон редуцируется до уровня каких-то чрезмерностей, для его твердолобых сторонников он превращается в инструмент провокаций против всего остального мира и Запада, в частности (и это то, что в первую очередь разделяет нас, и на чем должен быть сделан акцент), в бомбу под толерантность в наших собственных обществах (каждый, кто оппонирует им, по священному праву расценивается ими как вероотступник). В свете такого подхода исламский закон становится камнем преткновения, угрожающим столкновением цивилизаций»[34]. Такое идеологическое навязывание Шари'ат, из которого изъяты любые меры предосторожности, предусмотренные исламской правовой традицией, справедливо называют пародией на исламский закон.

Все это указывает на то, что ни один религиозный концепт, символ или практика не являются самоочевидными; в каждом случае следует исследовать ситуацию, в которой конкретный аспект ислама вошел в жизнь. Аналогичным образом, в условиях стремительного распространения онлайн-текстов, характерного для современной информационной эпохи, особенно важно критически подходить к противоречащим друг другу материалам из Интернета, авторы которых атакуют или порицают позиции своих оппонентов[35]. Поскольку каждый, у кого имеется в запасе несколько часов, в состоянии создать производящий впечатление веб-сайт, любой экстремист или оригинал может представить вниманию публики однобокий или искажающий действительность материал таким образом, что он будет выглядеть правдоподобно. В культуре, порожденной Интернетом, религиозные апологетические сайты более всего напоминают рекламные страницы. Возникает много вопросов относительно целей подобных сайтов и о личности их авторов, и в этой связи очень важно уметь отличать [ресурсы] миссионеров и фанатиков от нейтральных источников информации. В свете долгой истории негативного изображения ислама и его искажения внешними по отношению к данной традиции критиками необходимо, в частности, критически относиться к современным материалам, подпитывающим чрезвычайно сильную исламофобию. Как и в случае с расовыми предрассудками против чернокожих и антисемитизмом, направленным против евреев, к стереотипным суждениям о многовековой традиции религиозной мысли, имеющей миллионы последователей, следует относиться как к сопоставимой форме нетерпимости.