Можно без тени сомнения утверждать, что ни одна религия не обладает таким негативным имиджем в глазах Запада, как ислам. Хотя бессмысленно ввязываться в спор между религиозными стереотипами, можно с уверенностью сказать, что Ганди со своей апологией ненасилия создал позитивный образ индуизма. Аналогичным образом, Далай Лама упоительно положителен и способствует широкому признанию буддизма. Конечно же, в предыдущем веке Европа и Америка совершили драматический поворот лицом к иудаизму. Хотя антисемитизм был обычным и даже модным явлением в XIX веке, холокост и создание государства Израиль изменили ситуацию. В то время, как антисемитизм все еще актуален для конкретных групп ненавистников еврейства, есть множество защитников иудаизма, постоянно находящихся в режиме готовности оппонировать им. Христианство, конечно же, остается основной религией большинства европейцев и американцев, и потому ему не угрожает никакая реальная опасность. Среди самых крупных религиозных групп лишь последователи ислама остаются жертвами того негативного имиджа, который ему придали СМИ. Как так получилось, что медиа создали мусульманам столь дурную славу, и имеет ли это отношение к реальному прошлому и настоящему мусульман?

Проблема антимусульманских стереотипов принимает особенно угрожающие масштабы сегодня, если принять во внимание их огромное количество. Больше нет авторитетных уважаемых людей, которые [в западном социуме] защищали бы антисемитизм, ибо в [западном] обществе существует консенсус, согласно которому оскорбления в адрес евреев и негативные стереотипы в их отношении неверны и морально неприемлемы, касается ли это умонастроений или поведения. В то же время обычно среди образованных людей по умолчанию принято считать, что ислам – это религия, которая по определению предполагает угнетение женщин и поощряет насилие. Интересно сопоставить два этих примера с точки зрения статистических цифр. Согласно наиболее распространенному мнению, во всем мире насчитывается около 17 млн евреев – то есть их меньше, чем сикхов. Понятное дело, было бы смешно полагать, будто такое огромное количество людей – все до единого – обладают теми качествами, которые приписывают им стереотипы. Однако количество мусульман в мире – более одного миллиарда. И было бы еще большим заблуждением мазать их всех одной краской. Мусульмане составляют большинство населения более пятидесяти государств, граждане которых очень сильно отличаются друг от друга с точки зрения языка, этнического состава, природных ресурсов, уровня технологического развития, и, кроме того, они представляют собой весомые меньшинства во многих других странах. Так почему же немусульмане, не моргнув глазом, с легкостью предполагают, что все мусульмане ведут себя одинаково, вне зависимости от тех условий, в которых они живут? Мыслимо ли, что мусульмане идентичны без скидок на место и время?

Исторически отношение христиан к исламу было негативным, хотя и не всегда. На заре существования мусульманской общины Мухаммад (С) посоветовал небольшой группе своих последователей покинуть Мекку, чтобы избежать преследования со стороны языческих правителей этого города. Христианский царь Абиссинии принял их и предоставил им убежище, удостоверившись в их религиозной искренности. В жизнеописаниях Мухаммада (С) часто можно найти отсылки к его встрече с христианским отшельником Бахирой (Багирой), произошедшей в те времена, когда Мухаммад (С) часто совершал поездки в качестве сопроводителя торговых караванов. Отшельник распознал в Мухаммаде (С) признаки пророка, предсказанные в христианских писаниях. Позднее, однако, эта история была вывернута наизнанку стараниями враждебно настроенных христианских авторов, и этот отшельник был изображен в качестве еретика-ренегата, который вдохновил Мухаммада (С) на то, чтобы «обманным путем» провозгласить себя пророком.

Последующие краткие ремарки сфокусированы главным образом на христианских настроениях по отношению к исламу, ибо они оказали куда большее воздействие на формирование господствующего общественного мнения, нежели евреи. Вплоть до эпохи модерна отношения между евреями и мусульманами обычно были куда более позитивными, чем отношения каждой из этих групп с христианами; в действительности только после создания государства Израиль евреи и мусульмане стали антагонистами. С религиозной точки зрения примечательно, что лишь в последнее время христианские теологи предприняли попытку оценить ислам более положительно. Череда знаменательных католических соборов в 1960-х годах, получивших известность под названием Второго ватиканского собора, стала прологом к серьезной ревизии церковной доктрины, включая беспрецедентное доселе признание возможности спасения для тех, кто находится вне лона церкви. Однако лишь с большой долей неуверенности они включили в опубликованные материалы собора позитивные ремарки касательно ислама и похвалу в адрес тех мусульман, которые ведут духовный и благочестивый образ жизни, при этом никак не упомянув о том, как мусульмане почитают Деву Марию. И ни слова не было сказано о Пророке Мухаммаде (С). Немецкий теолог-экуменист Ганс Кюнг был, возможно, первым католиком, предпринявшим серьезную попытку примириться с фигурой Мухаммада (С)[30].

На протяжении всего Средневековья все характеристики Пророка Мухаммада (С), которые бы подтверждали его авторитет в глазах мусульман, были вывернуты христианскими авторами наизнанку, а все достоинства – выставлены как недостатки. Они просто не могли вынести саму идею, что после Христа может быть новый пророк. Традиционная исламская точка зрения, согласно которой Мухаммад (С) был неграмотным, – в чем мусульмане видят подтверждение Божественного происхождения того Писания, которое он передал, – для христиан означала, что он был «мошенником». Тот факт, что Мухаммад (С) вел свое происхождение от сына Авраама (Ибрахима) (А) Исмаила (А), являлся частью традиционной арабской идеологии, и мусульмане рассматривали это как дополнительное подтверждение его статуса, в то время как христиане считали этот факт полностью сфабрикованным. Когда мекканские язычники потребовали от Мухаммада (С), чтобы он явил им чудеса, Мухаммад ответил, что Коран – единственное чудо, которое у него есть. В то время, как мусульмане видят в этом духовную суть его миссии, их христианские антагонисты расценили отсутствие чудес как явный знак, будто бы он не пророк.

Два самых крупных объекта критики со стороны христиан – это, вне всякого сомнения, сражения, которые вел Пророк Мухаммад (С), и его браки. В целом христиане усматривают в безбрачии Иисуса (А) и в проповеди ненасилия с его стороны неоспоримые черты подлинной духовности. Тот факт, что Мухаммад (С) участвовал в битвах и был женат на нескольких женщинах, христианам представляется не подлежащим сомнению доводом, что он не мог находиться на таком же возвышенном уровне, как Иисус (А). В христианской критике Мухаммад (С) обычно описывается как человек, движимый политическими амбициями и чувственными страстями, что сложно увязать со статусом пророка. Мусульмане же смотрят на этот вопрос с принципиально иного ракурса. Для них Мухаммад выступает в качестве идеальной модели пророка, ибо он вел людей за собой, на своем собственном примере показывая им, как следует прожить жизнь в этом мире. А поскольку в жизни на этой земле неизбежно присутствуют конфликты, необходимо иметь перед глазами пример нравственного поведения на войне или в сфере политики. Точно так же, поскольку для поддержания жизни на земле необходимо воспроизводство человеческого рода и создание семьи, и в этой области нужна религиозная модель поведения. Поэтому мусульмане воспринимают христианский акцент на безбрачии Иисуса (А) и его проповеди ненасилия как совершенно оторванную от реальности модель, которую невозможно воплотить в действительность, что неизбежно оборачивается лицемерием, когда проповедуется то, чему никто не следует. Более того, согласно некоторым мусульманским преданиям, Иисус (который не умирал на кресте, а живым вознесен на небо и пребывает там и поныне) вернется в День воскресения и завершит свою пророческую миссию, в ходе которой он женится и будет судить людей сообразно [Божественному] закону.

Расхождение между этими двумя религиозными позициями по поводу фигуры Мухаммада (С) едва ли могло носить менее твердолобый характер. С исторической точки зрения понятно, что для христианских богословов было бы неприемлемо допустить возможность существования пророка, не санкционированного церковью или ясными указаниями в Писании. Точно так же мусульманские ученые воспринимали христианскую церковь как институт, серьезным образом уклонившийся от истины в их понимании природы Иисуса (А) – в частности, введя учения о Троице и утверждая, что Иисус (А) является сыном Бога. Для них единство Бога является абсолютно сущностно необходимым, и приписывание какому-либо человеку божественности рассматривается ими как вид идолопоклонства, приравнивающийся к язычеству. Тем не менее, различие между мусульманским и христианским взглядом на эту тему не симметрично. Мусульмане почитают Иисуса (А) как пророка Бога, как человека, который, несомненно, обладал возвышенным духовным статусом Мессии и Слова Божьего и который родился у Девы Марии в результате непорочного зачатия. В то время как христиане считают Мухаммада (С) обманщиком и злодеем, что особенно ранит чувства мусульман по причине глубокой любви и почтения, которое они питают к Мухаммаду (С). Для мусульман Мухаммад – самый дорогой и любимый человек, как Пророк, который в День суда будет иметь право заступничества перед Богом – не только за мусульман, но и за все человечество. Мусульмане часто бывают обескуражены неистовой враждебностью христиан по отношению к их любимому Пророку (С), и они задаются вопросом о том, что такого они сделали, чтобы заслужить подобное отвращение – при том, что сами они испытывают глубочайшее уважение к Иисусу (А). Что такого есть в христианстве, что заставляет его последователей отказывать в духовности человеку, который любил и сражался?

Хотя в истории были и такие христианские авторы, которые оставили после себя точные и непредвзятые сводки о жизни Мухаммада (С), тенденция заключалась в создании одиозно отрицательного образа, для чего задействовалась фантазия авторов и откровенная ложь. Например, зная, что исламский закон объявляет свинину и алкогольные напитки недозволенными, христианские авторы распространяли возмутительно лживые истории о смерти Мухаммада (С), утверждая, будто бы он умер в состоянии опьянения или же что его растерзали свиньи. Трудно дать какую-то иную характеристику этим выдумкам, кроме той, что они пышут злобой и невежеством. Точно так же в романтическом французском эпосе «Песнь о Роланде» Мухаммад (С) изображается как языческий идол, почитавшийся подобно греческим богам. В других хрониках сказано, что он был кардиналом – отступником от католической церкви, решившим создать свою собственную ложную религию. Образ Мухаммада (С) как «беспринципного отступника от христианства» лежит в основе его описания в главе «Ад» «Божественной комедии» Данте (стихи 28:31–36), где Мухаммад (С) вместе со своим зятем Али (С) помещены автором в преисподнюю наряду с «распространителями смуты и ереси», вместе с демонами, раскалывающими их головы в порядке наказания. Довольно забавно, что Данте зарезервировал место в чистилище для мусульманских философов Авиценны (Ибн Сины) и Аверроэса (Ибн Рушда) – рядом с добродетельными язычниками из числа греков и римлян (41:43–44), однако его не заботила несостоятельность этого распределения. Протестантский реформатор Мартин Лютер назвал Мухаммада, помимо всего прочего, «сыном дьявола», и это было весьма типично и для других христианских авторов, которые называли его Антихристом.

Главный политический контекст для антимусульманских памфлетов за авторством европейских христиан в эпоху Средневековья, несомненно, создавали крестоносцы. Попытки христианских монарших особ с благословения Римской католической церкви завоевать Святую Землю, «оккупированную» арабами и турками, вошли в число самых странных эпизодов в европейской истории. Представляя собой военно-религиозное движение, продолжавшее свое существование на протяжении нескольких веков, крестоносцы позволяли себе множество неожиданных выплесков, включая регулярную резню евреев и разграбление православного города Константинополя. Хотя это движение оказало грандиозное влияние на Западную Европу, совершенно безуспешные атаки крестоносцев произвели куда меньшее воздействие на Ближний Восток, где их зачастую воспринимали лишь как серию частных случаев из общего числа неоднократных набегов северных варваров. И только на средиземноморском севере [Африки] и в Испании более всего чувствовалось влияние менталитета крестоносцев. Испанская реконкиста была постепенным завоеванием приграничных территорий, осуществляемым при полной поддержке папы, и кульминацией этой экспансии стал захват Гренады в 1492 году, вылившийся в изгнание части мавров (андалузских мусульман) и евреев, а также насильственное обращение в христианство оставшихся из них. Антимусульманская политика испанских королей послужила одновременно подспорьем для путешествия в Америку Колумба, который отправился туда в том же году, ибо целью этого вояжа было предполагаемое ослабление мусульманского контроля над торговлей индийскими специями обходным путем. В то же время на юго-востоке Европы турки-османы в 1453 году взяли Константинополь и принялись за агрессивное завоевание Балкан, и эта угроза нависала над Европой вплоть до XVII века. Английские авторы ранних 1600-х с ужасом и страхом взирали на османов, воспринимая их государство как сверхдержаву, грозящую захватить всю Европу.

Хотя влияние крестоносцев, основа которого была заложена еще в Средние века, продолжало быть достаточно сильным, одного его недостаточно для объяснения генезиса современных антимусульманских предрассудков. Для того, чтобы найти это объяснение, мы должны обратить свои взоры на эпоху модерна и колониальный период. Для американцев, в частности, важно уделить внимание феномену колониализма как определяющему атрибуту модерна. Собственный колониальный период для Америки остался настолько далеко в прошлом, что американцы и не помнят, насколько он был стрессовым. У большинства американцев слово «колониальный» ассоциируется с причудливыми тематическими парками наподобие Уильямсберга, ныне реконструированными. Они не знакомы с гораздо более эффективными системами колониального правления, которые Франция и Британия развили в XIX веке, опираясь на собственное технологическое развитие, полицию и расистскую идеологию. Чтобы продемонстрировать масштаб влияния колониализма, достаточно привести один небольшой пример: Алжир, в который Франция вторглась и который завоевала в 1830 году. По существующим оценкам, во время, бесспорно, успешной войны Алжира за независимость (1954-62 гг.) были убиты более 1 млн алжирцев, в то время как французы потеряли примерно 30 000 человек. В общем, колониализм опирался на жестокость и военную мощь.

Собственно, столкновение Америки с исламом начало происходить преимущественно в колониальном контексте. Одним из его измерений была торговля африканскими рабами, и ни много ни мало, а 15 % жителей Западной Африки, проданных в рабство в Соединенные Штаты, были мусульманами, включая тех из них, кто сохранил свою культуру и даже писал на арабском, будучи порабощенными американским Югом. Другим его важным аспектом стала американская оккупация Филиппин, которая продолжалась, начиная со времен испано-американской войны в 1898 году и вплоть до Второй мировой войны включительно. Военные действия, которые вели американские войска на Филиппинах в период испано-американской войны, по большей части были направлены на подавление сопротивления представителей мусульманских племен. Именно американская интервенция на Филиппинах побудила Редьярда Киплинга написать его знаменитую оду колониализму под названием «Бремя белого человека» ("The White Man's Burden"). Хотя большинство американцев сегодня забыли об этом эпизоде в истории, ведущие умы того времени, такие как Марк Твен и Эндрю Карнеги, резко выступали как против данной военной авантюры, так и последующей за ней колонизации. В подобных ситуациях Америка была слишком вовлечена в модернистский колониализм и в конфронтацию с мусульманами – в частности, в таких странах, как Иран и Египет, в которых Соединенные Штаты буквально наступали на пятки предыдущему оккупанту – Британии.

Поскольку мощь Османской империи иссякла и она больше не рассматривалась в качестве серьезной угрозы, европейская колониальная экспансия в Азию и Африку стала набирать обороты. Когда Наполеон в 1798 году вторгся в Египет, он недолгое время заигрывал с идеей принятия ислама, чтобы завоевать мусульманский мир, став вторым Александром; однако в силу приверженности французскому образу жизни он быстро расстался с этой затеей, лишь узнав, что придется отказаться от вина. В эпоху Просвещения, когда авторитет религии был отвергнут, нужны были иные поводы для оправдания завоевательных походов, нежели религиозная идеология крестоносцев. Наука и рационализм сформировали новую идейную базу для построения империи. Новые формы вооружений, которые определенно дали Европе преимущество, позволили ей насильственно захватывать остальной мир. Расовая теория в науке, в частности, подвела рациональную базу под идею доминирования Европы в мире. Такие мыслители, как Огюст Конт, провозгласили, что пять развитых европейских государств (Англия, Франция, Италия, Испания и Германия) составляют авангард человечества. Теория эволюции Чарльза Дарвина нашла свое практическое применение в виде учения о том, что белые европейцы являются более приспособленными, чем все остальное человечество, а потому обязаны управлять им. Для британцев это было «бремя белого человека», в то время как французы воспринимали это как «цивилизаторскую миссию». Карл Маркс и Фридрих Энгельс сформулировали теорию «азиатского способа производства», согласно которой народы Востока по природе своей склонны к «восточному деспотизму».

О необычайной силе расовой теории, которую она набрала в тот период, свидетельствует экстраординарный обмен мнениями между ведущими европейскими исламоведами и одним мусульманским реформатором. Эрнст Ренан, видный парижский ученый, автор важных работ по средневековой философии, в 1883 году прочитал в Сорбонне лекцию, в которой утверждал, будто ислам несовместим с наукой и философией. Его доводы базировались на том, что ислам по своей сути является арабской религией, а арабы, в свою очередь, семиты, у которых «атомистическое» мышление, обусловливающее неспособность к философскому синтезу. Когда это произошло, мусульманский реформатор Джамал ад-Дин аль-Афгани находился в Париже, ища возможность временной передышки от бурной политической карьеры. Афгани бросил вызов Ренану, оспорив его выкладки, основанные на допущении, что все религии по своей сути являются авторитарными и антисциентистскими. Ислам – более молодая религиозная традиция, нежели христианство, утверждал Афгани, поэтому ей требуется еще немного времени, чтобы в ее лоне пробудился научный дух. Ренан же любезно принял во внимание эту критику, которая, несомненно, показалась ему философски состоятельной, ибо Афгани был арийцем. Тем не менее, Ренан оставался глубоко убежден в том, что семиты (арабы и евреи) не обладают способностью к философскому мышлению. Антисемитизм и расовые доктрины подобного рода в XIX веке были явлением не только обычным, но даже модным[31].

При этом нельзя сказать, что христианская миссионерская активность в колониальный период прекратилась; напротив, XIX век был ознаменован, пожалуй, высшей точкой в систематической организации христианских миссий по всему миру. Христианские миссионеры поднаторели в изучении бесчисленных местных языков – отчасти для того, чтобы переводить на них Библию, отчасти – чтобы проповедовать христианство и доказывать ложность иных религий. Стиль, типичные словесные обороты и аргументация миссионеров в значительной степени побудили нехристиан (в том числе и мусульман) защищать свои религиозные убеждения.

В то время, как христианские религиозные концепты все еще, без сомнения, властвовали над сознанием колониальной администрации, главный акцент делался на пропаганде идеи, что европейская культура и наука – это вершина человеческого прогресса. В данной связи можно упомянуть документ, проливающий свет на этот тезис: знаменитый текст «Минута индийского образования» Томаса Бабингтона Маколея, написанный в 1835 году в качестве оправдания для введения английского языка как стандартного языка образования в Британской Индии. И вот что он вынужден был сказать о таких классических языках, как арабский и санскрит, которые были востребованы у мусульман и индусов:

Я не знаю ни санскрит, ни арабский. Но я сделал все, чтобы правильно оценить их ценность. Я прочитал переводы большинства прославленных трудов на арабском и санскрите. Я разговаривал и здесь, и дома с людьми, профессионально владеющими восточными языками. Я вполне готов взять за точку отсчета суждения самих востоковедов о Востоке. И я не нашел среди них ни одного, кто бы стал отрицать, что одна лишь книжная полка в хорошей европейской библиотеке стоит всей литературы Индии и Аравии, вместе взятой. Имманентное превосходство западной литературы, в частности, отмечается членами комитета, которые поддерживают включение востоковедения в план образования[32].

Еще один красноречивый пример – книга «Жизнь Мухаммада» Уильяма Мура (1858), который был чиновником британской колониальной администрации в Индии. Труд этот был написан им по предложению одного христианского миссионера, специализировавшегося на полемике с мусульманами. В этой биографической работе Мур не только с радостью воспринял идею, будто бы Мухаммад (С) был «наущаем дьяволом», но также добавил «научной» критики (основанной на изначальном предположении врача Алоиса Шпенгера), что опыт получения Откровений Мухаммад (С) испытал в силу подверженности припадкам эпилепсии. Эти чиновники колониальной администрации были весьма озабочены изучением религий, распространенных на подчиненных им территориях, ибо опасались, что те могут представлять угрозу европейским властям.

В то же самое время, когда поднимал голову европейский колониализм, в европейских университетах наращивался процесс академического изучения Африки и Азии. Наука о чем-либо, связанном с Востоком, получила название ориентализма (востоковедения), и этот термин стал вбирать в себя все неевропейское. В основе большинства этих научных мероприятий лежало детальное изучение сложных языков и текстов, и эти исследования были труднодоступны для кого-либо, кроме узкого круга специалистов, а потому не становились причиной особых противоречий. В последние годы, однако же, разразились заслуживающие внимания дебаты по поводу востоковедения, в значительной степени инспирированные провокационной книгой Эдварда Саида, увидевшей свет в 1978 году. Вопрос звучал так: были ли ученые-востоковеды соучастниками европейских завоевательных авантюр в силу того, что они создавали идейную базу для империализма? Был ли созданный ими портрет Востока – в частности, мусульманских стран – специально предназначен для оправдания доминирования Европы над теми странами? Это, конечно, было бы преувеличением. Большинство тех ученых – представителей разных стран – были людьми «не от мира сего», искренне полагавшими, что их академические изыскания мало чем отличаются от штудирования греческого или латыни. Вплоть до недавнего времени большинство востоковедов не могли и предположить, что их работы как-то могут повлиять на жизнь современных мусульман.

Тем не менее, определенные идеи востоковедов, получившие распространение в XIX веке, во многом поспособствовали формированию текущих стереотипов в отношении ислама. Одной из таких предпосылок была идея, что восточные культуры по природе своей дышат религиозными и духовными импульсами. Эта концепция «мистического Востока», пришедшая из европейского романтизма, вылилась в тенденцию не принимать во внимание более мирские факторы, как то: технологии, экономика и социум. Похожим образом ученые-востоковеды склонялись к безоговорочному принятию расистских теорий XIX века – до такой степени, что большая часть истории Ближнего Востока и Азии объяснялась в терминах примордиального конфликта между семитской и индоарийской расой (например, между арабами и персами). В довершение к этому было широко распространено мнение, что свойства языка оказывают глубокое и сущностное воздействие на религию и культуру, в силу чего одно лишь изучение арабского языка якобы делает сегодняшнюю исламскую религию или арабскую культуру абсолютно прозрачной и предсказуемой. Все эти тенденции внесли свою лепту в формирование убеждения, будто кабинетные профессоры, засевшие в европейских библиотеках, в состоянии прийти к полному пониманию сущностно неизменных положений исламской религии, реалий семитских и арабских народов, природы восточных языков. При таком раскладе все, что требуется – это словарь и несколько арабских рукописей, и в таком случае нет никакой нужды принимать во внимание современную историю, классовое расслоение, социальный статус тех или иных групп, мнения носителей исследуемых культур. В то же время представители колониальной администрации в мусульманских регионах, похоже, верили, что любое сопротивление их власти обусловлено мусульманским религиозным фанатизмом в большей степени, нежели естественным неприятием иностранного политического контроля. Ретроспективно легко увидеть, как допущения востоковедов касательно ислама могли служить оправданием европейского колониализма. Множество трудов этих ученых XIX века все еще доступны в печатной версии, поскольку авторские права в том случае не были защищены. Поэтому они продолжают переиздаваться и оказывать сегодня большее влияние, нежели они того заслуживают.

Если заглянуть в более недавнюю историю, несомненно, самым важным фактором в создании стереотипов об арабах и мусульманах стало возникновение сионистского движения и арабо-израильский конфликт. Ирония в том, что сионизм, поначалу возникший как социалистическое движение, созданное светскими евреями, стало определяющим элементом еврейской религиозной самоидентификации. С исторической точки зрения сионизм – это классическое европейское националистическое движение с колониалистскими методами. Первый теоретик еврейского национализма, Мозес Гесс (ум. 1875), был социалистом и близким сподвижником Карла Маркса. Раннее сионистское движение под руководством Теодора Герцля (ум. 1905) сформулировало принцип национальной идентичности евреев через призму идеи «возвращения на традиционную родину» в окрестностях Иерусалима. Широкомасштабный выезд евреев из Европы и России в Палестину стал наращивать темпы после Первой мировой войны – после того, как Британия взяла под контроль часть территорий, принадлежавших канувшей в Лету Османской империи. По своим масштабам и изначальной мотивации процесс основания еврейских поселений в находившейся под британским мандатом Палестине, происходивший при поддержке Европы, был сопоставим с французской колонизацией Алжира.

Холокост придал сионистскому движению стремительный характер после окончания Второй мировой войны, а уход британцев из их колоний привел к провозглашению государства Израиль в 1947 году, его войнам с соседними арабскими странами, – и появлению огромного количества палестинских беженцев, – [изгнанных со своих территорий]. Американское отношение к государству Израиль было в значительной степени окрашено в тона протестантской евангелической риторики, которую всячески подпитывали группы произраильски настроенных групп американских евреев. Многие американцы не видят большой разницы между древними израильтянами, описанными в Библии, и современными сионистами с их национальным государством. Израиль фигурирует в драматическом контексте апокалиптических спекуляций, основанных на Книге Даниила и на Откровении [Иоанна Богослова] – таких, как бестселлер Хала Линдси (Hal Lindsay) «Последняя великая планета Земля» («The Late Great Planet Earth»). Эти современные интерпретации библейских пророчеств часто включают в себя предсказания разрушения мусульманских святынь в Иерусалиме с целью восстановления храма Соломона, прихода Мессии и событий Последних дней. Сионистские власти, которые точно так же заигрывают с символами древнего Израиля, принялись эксплуатировать эти удобные для них христианские представления – несмотря на то, что в сценарии Апокалипсиса предусмотрен крах иудаизма. Именно поэтому американские христиане в основной своей массе инстинктивно поддерживают Израиль против палестинцев вопреки тому факту, что весомое меньшинство палестинского народа составляют христиане.

С тех пор, как в 1967 году Израиль захватил Западный берег [реки Иордан] и сектор Газа, он стал контролировать эти палестинские территории при помощи колониальных методов, унаследованных от британцев. Оккупированные территории – это практически единственное место в мире, где по-прежнему применяются репрессивные британские колониальные законы, дозволяющие захват чужой земли, массовые расправы, разрушение домов подозреваемых, игнорирование права на строительство зданий и т. п. Палестинское сопротивление израильской оккупации приняло форму левого светского национального движения освобождения, каковым была Организация освобождения Палестины (ООП). Очень серьезной ошибкой было бы назвать этот конфликт религиозным или укорененным в изначальных теологических позициях. Конфликт между евреями и арабами – это возникший в современности спор о том, кому принадлежит конкретная земля, и этот спор является порождением прошлого века. И только в последние годы среди части палестинцев приобрели популярность идеи религиозного фундаментализма, возникшие в их среде с появлением таких движений, как Хамас и «Исламский джихад». Эффектные насильственные акции, совершенные палестинскими коммандос в 60-х и 70-х годах XX века, прочно закрепили образ арабов как террористов. И хотя те палестинцы были людьми светскими, а арабы представляют собой меньшинство мусульман, для среднего американского обывателя, читающего газеты, «араб», «мусульманин» и «террорист» – это взаимозаменяемые синонимы. В отсутствие каких бы то ни было контактов с настоящими арабами и мусульманами в повседневной жизни многие из этих американцев приняли такие устрашающие образы за основу восприятия арабов и мусульман, как будто все общество может состоять из одних только террористов.

Не ставя задачи тщательно расписывать [все] эти стереотипы, я должен остановиться на одном из самых ярких: это образ женщин в исламских покрывалах – очень часто этот образ сопряжен с эротическими фантазиями. Как мы убедились, обвинения в похоти и сладострастии были в числе основных претензий христиан к Пророку Мухаммаду (С). Возможность жениться аж на четырех женщинах, которую исламский закон предоставляет мужчине – хотя на практике такое встречается не так уж часто, – также воспаляла воображение христианских клириков. Свежий повод для фантазий об арабских и мусульманских женщинах создала публикация (1704-17) перевода на французский «Тысячи и одной ночи», выполненного Жаном Антуаном Галланом и повлекшего за собой помешательство на восточных сказках. В XIX веке французские художники-ориенталисты создали роскошные полотна, изображающие сладкую жизнь в гареме, используя при этом проституток в качестве натурщиц. Консервативная одежда, которую носят многие ближневосточные женщины (включая местных христианок и иудеек образца XIX века), и сегрегация между чужими мужчинами и женщинами в публичной сфере – все это питало буйную фантазию европейских путешественников.

Хотя современные европейцы и американцы полагают, что мусульманские женщины всегда и заведомо угнетены, и ни у кого нет сомнений, что мусульманки всегда страдали от ущемления собственных прав по сравнению с христианками и прочими. Это та сфера, где очень редкие привилегии, которые предоставлялись женщинам в Европе и Америке, каким-то образом стали считаться неотъемлемой частью западной цивилизации. Так, английские женщины не обладали полным правом собственности вплоть до принятия законов об имуществе замужних женщин в 1870 и 1882 году, в то время как исламский закон предоставил мусульманкам право наследства и собственности начиная с VII века. Англичанки все еще были движимым имуществом своих мужей или отцов в те времена, когда леди Мэри Уортли Монтегю в 1716 году отправилась в Константинополь [Стамбул] со своим мужем, британским послом. Она была очень изумлена тем, что знатные османские женщины владели большими поместьями и управляли ими без какого бы то ни было мужского вмешательства. И даже покрывало леди Мэри расценила как атрибут свободных женщин, избавляющий их от любопытных взоров мужчин. Конечно, мизогиния и неравенство в правах в изобилии присутствует в обществах Северной Африки, Ближнего Востока и большей части Азии, однако можем ли мы, не кривя душой, заявить, что Америка и Европа свободны от этих проблем? Легко лицемерно обвинять иные общества в насилии [над женщинами] и [их] неравноправии, в то время как несправедливость [подобного рода] до сих пор существует и в нашей собственной культуре. Образ угнетенной мусульманской женщины слишком часто служит для европейцев еще одним поводом для ханжеского упоения чувством собственного превосходства.

Все образы ислама, обыкновенно циркулирующие в европейской и американской культуре, очень редко носят позитивную окраску. Возможно ли, чтобы целая цивилизация была буквально соткана из одних пороков, учитывая, что ее история насчитывает более 1000 лет, охватывая половину мира? Хотя я не психолог, я чувствую, что здесь, выражаясь языком юнгианцев, действует механизм проекции, когда собственные негативные характеристики переносятся на других. Есть множество свидетельств, что в основе многих антиисламских стереотипов на протяжении всей истории лежали домыслы и выдумки. Мусульмане считаются склонными к насилию, однако мы не слышим подобных обвинений в адрес христианства или европейской культуры, которой также имманентно присуще насилие. Говорилось ли что-то аналогичное о христианстве – например, что оно инспирировало захват других стран в XIX веке, или о более недавних зверствах, как то: убийство более 6000 мусульман за один день, учиненное православными сербами в Сребренице? Считается, что мусульмане отводят женщинам второсортные роли, однако символ западного технологического превосходства – Интернет – наводнен порнографическими картинками, а сексуальность женщин постоянно эксплуатируется на телевидении, в прессе и в рекламе. Знает ли Запад о том, как складываются отношения между полами в его лоне? Сегодня каждый нуждается в образовании, чтобы критически относиться к содержанию медиа, ибо тиражирование сенсационных образов – это то, что СМИ любят больше всего, особенно если наличествует конфликт. Ислам – это предмет, с которым американцы и европейцы знакомы только через призму негативных образов и стереотипов. Очевидно, подошло время, чтобы разорвать пелену этих стереотипов и открыть для себя реальных людей.