Духовность часто контрастирует с религией как нечто более личностное, менее авторитарное и определенно более интересное. Это разочарование в религии как институте является недавним веянием в европейском и американском обществах, хотя оно также оказало воздействие и на иные культуры. Концепция религиозного опыта, которую, как всем известно, век назад исследовал психолог Уильям Джеймс, отчетливо отражает протестантский и даже американский взгляд на религию. Опыт, который имеет отношение к понятию эксперимента, являлся радикальным концептом времен протестантской Реформации; он подразумевал отрицание догматической ортодоксии католической церкви и поиск аутентичности в индивидуальном порядке. Еще один радикальный контекст, послуживший формированию понятия опыта – это алхимия, научно-религиозный проект, в рамках которого одиночки и искатели истины прибегали к эксперименту, чтобы оспорить ортодоксальное на тот момент аристотелевское учение о природе. Внимательно вчитываясь в перечень бестселлеров по духовности, вы пробегаете глазами по десяткам названий, прежде чем среди них отыщется что-либо, связанное с религией как формальным институтом; часто в книжных магазинах книги по духовности находятся в секциях, посвященных здоровью и самосовершенствованию, в то время как в отделе, отведенном под книги о религии, можно найти лишь маленькую и жалкую стопочку Библий и других сакральных текстов. Преподаватели вузов с оттенком сухой иронии признают, что студенты считают курс под названием «Средневековый иудаизм» скучным и малопривлекательным, зато если его переименовать в «Иудейскую духовность», в аудиторию для занятий выстроится целая очередь.

Смежным по отношению к духовности является понятие «мистицизм», и оба этих концепта обладают магической и таинственной аурой, которая вытеснила изначальный смысл обоих этих терминов. Слово «духовность» первоначально служило для обозначения нематериальных устремлений, однако оно тесно переплелось с официальными церковными институциями. Очень часто с духовностью также увязывают спиритизм – оккультные практики вызова духа недавно умерших; такие спиритические сеансы были популярны в Америке в XIX веке. Точно так же мистицизм соотносят с тем, что называется негативной (апофатической) теологией, которая описывает Бога через призму того, чем Он не является, как предельную высшую реальность, не поддающуюся рациональному осмыслению; классическим примером подобного рода является «Мистическая теология» Дионисия, написанная в IV веке восточнохристианским автором, который с головой ушел в неоплатоническую философию. Расширяя это понятие, мистицизм связан с опытом соединения с Богом, или с запредельной Реальностью – в зависимости от того, кто как это понимает. Возможно, поскольку мистицизм имеет дело с тем, что лежит по ту сторону рациональности, он часто воспринимается как мракобесие и дурман, а популярная культура ассоциирует мистицизм с магией и оккультными силами. Когда я попросил студентов назвать типичного мистика, чаще всего вспоминали Нострадамуса (ум. 1566), сомнительного французского прорицателя, чьи таинственные четверостишия годились для того, чтобы предсказать любые события. Куда более удачные примеры как духовности, так и мистицизма – это св. Иоанн Креститель, св. Тереза Авильская или Майстер Эркхарт, считающиеся мистиками католической церковью. Никто из них не занимался предсказанием будущего и не совершал чудес (хотя католическая церковь причислила их к лику святых благодаря их посмертным чудесам, засвидетельствованным другими людьми). Более того, эти мистики описали свои продолжительные духовные размышления и опыты в прозе и поэзии необычайной силы и уровня. Вопреки современным представлениям о духовности как независимом опыте, большинство средневековых христианских мистиков принадлежали к высокоорганизованным и дисциплинированным монашеским орденам, которые прямо подчинялись авторитету церковной иерархии. Поэтому когда термин «мистицизм» хотят использовать применительно к исламу, мы должны определить границы его употребления, будь то в историческом контексте или в современном обыденном понимании.

Часто говорят, что мистическим измерением ислама является суфизм. Сегодня суфизм часто можно увидеть на отпущенной в свободное плавание ярмарке духовности и самовыражения в духе нью-эйдж, но, подобно христианской духовности и мистицизму, суфизм также имеет свою историю в контексте развития религиозных институтов. Термин «суфийский» ведет происхождение от арабского слова суф («шерсть»), ибо аскеты и ближневосточные Пророки носили грубые одеяния из шерсти, символизирующие самоотречение. На сегодняшний день самым известным представителем суфизма является персидский поэт-классик Руми, которого порой представляют как сторонника трансцендентного единства всех религий. Многие люди задаются вопросом о том, какое отношение суфизм имеет к исламу. Этот спор не нов; с того самого момента, когда около пары веков назад европейские ученые приступили к концептуализации этих предметов, они воспринимали суфизм как привлекательную форму универсальной духовности. С их точки зрения суфизм (суффикс «изм» в английском языке характерен для обозначения современных идеологий) не мог иметь никакого отношения к такой сухой и законнической религии, какой им виделся ислам. Хотя европейские ученые и допускали, что именно по этой причине суфизм восходит к индийской йоге или иным внеисламским источникам, в суфийских духовных кругах использовалась религиозная терминология, почерпнутая практически полностью из арабских и исламизированных источников. Европейские концепции суфизма и ислама были отделены друг от друга с самого момента их зарождения, когда они натурализовались в английском и иных [европейских] языках в самом начале XIX века. В дискурсе современных мусульманских реформистов, соответственно, словно в зеркале, отобразилось это европейское представление о суфизме как о чем-то далеком от ислама; разница заключалась лишь в том, что реформисты оценивали суфизм негативно – как инновацию, привнесенную в ислам извне[79], в то время как востоковеды воспринимали суфизм как нечто позитивное. Однако это негативное отношение к суфизму со стороны мусульманских реформистов является относительно недавним веянием; на протяжении большей части исламской истории эта форма духовности и мистической практики была неотъемлемым компонентом мусульманских обществ.

С исторической точки зрения отправной точкой для мусульманской духовности послужил Коран и Пророк Мухаммад, которые неразрывно связаны друг с другом. В качестве примера можно процитировать знаменитую кораническую суру «Могущество [Предопределение] считается, что в Ночь могущества [или Предопределения] Пророку был ниспослан Коран: «Воистину, Мы ниспослали его в Ночь предопределения. Откуда тебе знать, что такое Ночь предопределения? Ночь предопределения лучше тысячи месяцев. В эту [ночь] нисходят ангелы и Дух (т. е. Джибрил) с дозволения их Господа, дабы исполнить [Его] веления [на этот год]. [В эту ночь] – ниспослание приветствий [верующим от ангелов] до [самого] наступления зари» (К, 97:5). Акт ниспослания связан с нисхождением духа, которое олицетворяет собой встречное движение по отношению к Пророку, восходящему на Небеса, чтобы предстоять перед Богом. Диалектика Божественного присутствия и профетического восхождения стала моделью духовного опыта для более поздних поколений мусульман. Мухаммад, в частности, служит примером духовности для суфиев, стремящихся следовать ему как в экзотерической религиозной практике, так и в эзотерических внутренних состояниях. Его высказывание: «Я пришел только для того, чтобы усовершенствовать нравы» – служит индикатором его роли как руководителя, ведущего за собой. Суфии пришли к восприятию Мухаммада как светового человека, чье сотворение предшествовало созданию Вселенной. Его миссия была универсальной, и в силу своего сострадания он один среди всех Пророков будет заступником за человечество.

К базису в виде мистического опыта присовокуплялось также понятие духовной общины, которую суфии возводили к «людям скамьи» [или обитателям навеса] – группе мусульман из раннемединской общины, чьим единственным домом была мечеть. Они послужили первым примером организации духовной жизни в сообществе, где все делились всем со всеми. Раннесуфийские круги абсорбировали в себя людей исключительной набожности, которые вели аскетический образ жизни и были вдохновлены размышлениями над Кораном. Это отвращало их от мирских искушений, что было особенно примечательно, учитывая, что на заре своего существования империя арабов обрела несметное богатство и мощь. Ранние представители суфизма – такие, как ал-Хасан ал-Басри (ум. 728) – оказали сильное воздействие на своих современников посредством публичных проповедей и написания трудов. Они привлекали внимание к необходимости интроспекции и внимания к собственной душе, а также этического самоконтроля при исполнении приказов Бога. Эти лидеры устанавливали неформальные и очень личные связи со своими последователями и единомышленниками, но изначально они были известны как набожные аскеты, любящие Бога; термин «суфии» к ним не применялся вплоть до 800 г. н. э.