Как уже говорилось ранее, исламская цивилизация породила комплекс традиций, в число которых входило не только Божественное Откровение, но и использование человеческого разума – в частности, наследие греческой философии. Одна из типичных классификаций видов знания у классических арабских авторов предполагала разделение всех дисциплин на две категории: традиционные науки, базирующиеся на религии и исторической традиции, и рациональные науки, число которых может расширяться. В отличие от современной философии, которая ограничивает себя рядом теоретических проблем (как то: теория познания и философия сознания), философия в мусульманских культурах (известная под арабским наименованием «фалсафа») развивалась рука об руку с полным спектром имеющих практическое значение научных дисциплин, с особым акцентом на астрономию и медицину. В свою очередь, упор на науку был связан с профессиональной деятельностью, ибо многие философы зарабатывали на жизнь, леча больных или давая астрологические консультации правителям. Тем самым, такие науки, как медицина и астрономия, имели непосредственное практическое значение для тех, кто покровительствовал философии. Но древняя философская традиция, восходящая к Аристотелю, всегда включала в себя организованное критическое осмысление математики и мира природы. Продолжение древней научной традиции в исламизированных обществах стало, тем самым, естественным дополнением к философской традиции, и в этом деле сотрудничали ученые разных вероисповеданий (мусульмане, христиане, иудеи, индуисты и язычники).

Поиски научного знания в среде мусульман, однако же, не были обусловлены чисто внешними влияниями. В силу наличия предписаний ритуального характера – таких, как пять обязательных ежедневных молитв и необходимость поворачиваться лицом к Мекке во время молитвы, – мусульмане нуждались в базовых астрономических наблюдениях и унаследовали лунный календарь у арабов доисламской эпохи. Власть предержащие покровители науки были движимы религиозными мотивами, спонсируя создание обсерваторий и изучение планет и звезд. С начала IX века исследования в мусульманских странах инкорпорировали материалы из индийской, греческой и персидской традиции астрономических наблюдений и ряд научных теорий, включая геоцентрическую систему Птолемея и его теорию планетных сфер, принятую за точку отсчета в представлениях о структуре космоса. В число знаменитых обсерваторий в мусульманских странах входила одна такая обсерватория, основанная в Персии в 1074 году в которой работал прославленный математик и ученый Омар Хайям (хотя в Европе и Америке он более известен как поэт). Другая знаменитая обсерватория из того же ряда была учреждена Улуг-беком в Самарканде (расположенном на территории современного Узбекистана) в 1420 году, и она послужила образцом для первых европейских обсерваторий. О степени влиянии мусульманской астрономической традиции на европейскую свидетельствует один тот факт, что более 200 звезд носят арабские названия. Возможно, последний из великих доколониальных примеров развития астрономии в исламском мире связан с открытием серии обсерваторий, которые все еще доступны для посещения в Дели и некоторых других городах. Эти обсерватории были построены на севере Индии Джай Сингхом в начале 1700-х гг.; его наблюдения, которые он сопоставил с данными прежних астрономических таблиц индийского, персидского и европейского происхождения, были представлены вниманию Мухаммада Шаха, императора из династии Великих моголов, в 1728 году.

Как и в случае с астрономией, были религиозные причины и для поощрения медицины – помимо чисто практической пользы для спонсоров, которые ожидали хорошего медицинского обслуживания. Создание больниц было прекрасной филантропической традицией в доколониальных мусульманских обществах. При поддержке таких правителей, как Харун ар-Рашид, который правил в Багдаде в IX веке, лучшие врачи открывали больницы в главных городах Ближнего Востока, и некоторые из них сохранились и по сей день на территории бывшей мусульманской Испании, Османской империи и Персии. В учредительных документах благотворительных организаций, способствовавших созданию этих больниц, часто не просто прописывалось жалование для медицинского и вспомогательного персонала – в них также давались указания для врачей, чтобы те встречали каждого пациента с улыбкой и избегали грубого разговора и обращения с ними. Одним из прекрасных примеров служит больница Мансури в Каире, построенная в 1248 году. Это было огромное учреждение, располагавшееся в переоборудованном под больницу дворце, с раздельными палатами для мужчин и женщин. Двери данной больницы были открыты для всех, вне зависимости от расы, вероисповедания или пола; все расходы на лечение брала на себя сама больница, а число койко-дней в ней было безлимитным. Самые выдающиеся врачи мусульманского мира в своей деятельности исходили из принципов, завещанных греками – Гиппократом и Галеном, – и добавили к ним свои собственные наработки, основанные на личном опыте клинической практики и применения тех или иных лекарств. Великий врач и философ Ибн Сина (известный европейцам как Авиценна) стал ведущим авторитетом в медицине не только для врачей Персии и Индии, но и для медиков из европейских университетов, где его научные работы стали преподаваться в 1600-х гг.

Хотя заслуги средневековых мусульманских ученых должным образом признаны, они почти всегда расцениваются как продукт золотого века [исламского мира], который остался далеко в прошлом. В книгах по истории науки и цивилизации обычно говорится об упадке мусульманских стран, который оказался неизбежным прежде, чем на исламский мир обрушился мощный удар со стороны превосходящей его европейской культуры. Хотя такое отношение к вопросу стало неотъемлемой частью дискуссий на эту тему, главным провозвестником «заката ислама» в последние годы стал бывший профессор Принстона Бернард Льюис. В серии трудов, написанных в течение последних двух десятилетий, он утверждал, что мусульмане стали жертвой собственного самодовольства, обусловленного их политическим триумфом в средневековый период, а потому они пренебрегли теми переменами, через которые Европа прошла на заре эпохи модерна. В частности, они утратили дух любопытства в отношении развития разных наук и технологий, и эта фатальная ошибка привела их к фиаско. Поразительно, как похож этот тезис на аргументы колониалистов в XIX веке, рассуждавших об исчезновении философии в мусульманских странах. И правда, с точки зрения антисемитски настроенного ученого Эрнста Ренана арабы и евреи в равной степени не обладают способностями ни к философии, ни к науке. Дикость этого утверждения очевидна. Поскольку мусульмане, согласно описанным предположениям, «лишены любопытства и комплементарности в науке», никто не видел необходимости интересоваться интеллектуальной жизнью исламского мира после завершения эпохи Средневековья.

Последние исследования, тем не менее, указывают на то, что между мусульманами и европейскими христианами шел более интенсивный культурный обмен, чем это принято было себе представлять[77]. Хотя ясно, что европейцы нарастили необычайную технологическую мощь, обеспечившую им беспрецедентный успех, благодаря применению научных знаний на практике – в частности, в таких сферах, как военно-морские и прочие военные технологии, – эффективное бюрократизированное использование технологий на благо империи не эквивалентно базовому научно-исследовательскому любопытству. В XVII веке французский врач Франсуа Бернье зафиксировал дискуссию с научными и философскими теориями Рене Декарта и Пьера Гассенди, которую с ними вел его работодатель, талантливый министр моголов Данишманд Хан, для которого он перевел на персидский соответствующие тексты. Точно так же, в 1620-х гг. итальянский путешественник Пьетро делла Балле перевел с латыни на персидский язык астрономические работы Иоганна Кеплера – о чем его попросили иранские интеллектуалы, с которыми он обсуждал многие научные и теологические вопросы. Один из архитекторов мавзолея Тадж – Махал написал комментарии к математическим трудам Евклида. Примерно в 1654 году персидский астроном Мухаммад Махди ал-Йазди создал две астролябии, в которых содержались небесные карты Северного и Южного полушарий, включавшие новые созвездия, недавно открытые в Южном полушарии европейцами. Ряд иранских и индийских путешественников-мусульман посетили Европу в XVIII веке, и некоторые из них описали свои визиты к европейским ученым и те дискуссии, которые они с ними вели по научным вопросам. Даже когда мусульманский правитель Южной Индии Типу Султан (ум. 1799) искал помощи у османов и французов против безусловно успешного британского вторжения в его страну, его министр Шуштари (бывший служащий Ост-Индской компании) в 1801 году записал его размышления об астрономических теориях Коперника и Кеплера. Это лишь немногие из многочисленных примеров «неприкаянных текстов», которые не были интересны ни колониалистам, ни пришедшим им на смену националистам. Вкратце, сказать, что мусульмане после определенного момента утратили дух интеллектуального поиска и игнорировали науку – просто неверно с исторической точки зрения. Точно так же, как в случае с похожим тезисом о закате философии, утверждение об упадке науки [в мусульманской среде] также коренится в селективной амнезии. Наличие таких сбивающих с толку суждений о мусульманской культуре – а ведь озвучивающие их еще и настаивают на их истинности – следует, опять же, рассмотреть в общем контексте европейского колониализма и попыток его оправдания.

Следует признать, тем не менее, что к концу XIX века европейские завоевания многим были обязаны не только технологиям, но и ауре научных успехов. Несмотря на огромные разрушения в ходе двух мировых войн, которые повлекли за собой некоторые открытия, наука стала очень уважаемой на международном уровне отраслью знания. Вслед за освобождением бывших колоний мощные волны иммиграции хлынули в Европу и Америку, и если в Европе мигранты из Азии и Африки часто занимались низкоквалифицированной физической работой, те, кто переселялся в Северную Америку, стремился приобрести хорошие профессии, связанные с медициной и инженерным делом. В то же время, развитие современных университетов в странах, ранее бывших колониями, привело к формированию весомого образованного класса – особенно инженеров и врачей. Мусульмане, получившие образование в области тех или иных наук, ни в коем случае не отказались от своей религиозной и культурной идентичности. Они начали искать способы объединить истину религии с эффективностью науки и технологий. Таким образом родились некоторые умозрительные теории о том, как совместить ислам с наукой. Эта попытка синтезировать ислам и науку напоминает восприятие греческой философии и науки мусульманами более тысячи лет назад. В том случае, однако, мусульмане, главным образом, использовали философию для толкования, и исламская религия служила лишь одним из примеров того, как этика и политика могут стать доступными для среднестатистического человека. Ранние мусульманские философы отличались от средневековых христианских теологов, считавших философию служанкой христианского богословия, просто средством для понимания Откровения. Напротив, мусульманские философы превратили такую чисто интеллектуальную дисциплину, как философия, в мерило, которое используется для оценки религиозных положений, хотя они искусственно маскировали эту стратегию, заявляя, что Откровение призывает к изучению философии. Новая попытка примирить ислам с наукой, предпринятая в XX веке, не столь искусна. Она основывается на убеждении, что ислам – это истина и наука – это истина, а потому ислам должен в некотором смысле содержать в себе научную правду. В то же время, у этого аргумента есть сильное антиколониальное измерение. Европейцы поддерживали идею о собственном превосходстве за счет претензии на то, что они являются эксклюзивными обладателями науки, и они отвели Азии роль отсталой и наполненной предрассудками цивилизации, поскольку она была увлечена религиозными доктринами. Чтобы перевернуть эти уничижающие представления, мусульманские мыслители XIX века заявили о том, что изначальными обладателями науки были мусульмане, ибо именно они передали ее в руки европейцев. В этом защитном аргументе, однако же, была слабина, поскольку она все равно подразумевала признание европейского доминирования и понятие об упадке исламского мира. Следующий шаг был предпринят рядом мусульманских авторов, которые начали оспаривать европейские претензии на науку и современность; это широкое движение, стартовавшее после Второй мировой войны, было названо движением «за исламизацию науки».

Самым неожиданным участником этой полемики стал французский врач, принявший ислам, – Морис Бюкай. Он исходил из тезиса, что Коран, в отличие от Библии, содержит в себе значительные пласты информации, совпадающей с современными научными открытиями в таких областях, как [к примеру] эмбриология; последователи Бюкая в мусульманских странах расширили его тезис, включив в него ядерную физику. Поскольку невозможно, чтобы Пророк Мухаммад имел доступ к этим научным знаниям, эти факты приводятся в доказательство того, что Коран является Божественным Откровением. Для сравнения – Библия, имеющая много разных авторов из числа людей, лишена этой научной глубины и, соответственно, не может претендовать на ту же степень богооткровенности. Несмотря на горячее стремление Бюкая использовать научные теории для толкования Корана, ученый явно обеспокоен тем, как материализм подточил основания религиозной жизни. Подобно христианским фундаменталистам, он считает теорию эволюции Дарвина катастрофической для религиозной концепции сотворения человека Богом. Поэтому он обращается к учению об эволюции как к «теории», у которой нет никакого фактуального подтверждения ни с точки зрения истинной науки, ни с позиции истинного Откровения.

Феноменальный успех и популярность теорий Бюкая служит примечательным маркером того, каким престижем обладает наука сегодня. Бюкай не рассматривает науку как экспериментальный метод, развивающийся за счет фальсификации гипотез; напротив, он воспринимает ее как цикл доктрин, которые, будучи подтвержденными, приобретают статус [неоспоримого] факта. Одна из проблем, связанная с соотнесением Откровения с наукой, заключается в изменчивой природе самой науки – на что указывали некоторые мусульманские критики. Насколько неуязвим авторитет религии, если она верифицируется лишь за счет конкретных научных тезисов, которые сегодня приняты на вооружение? Что можно сказать о религиозной жизни миллионов верующих, которые принимали Коран на протяжении веков не потому, что его содержание соответствует современным научным открытиям, а в силу мощи харизмы Пророка Мухаммада и самого коранического Послания? Хотя из его [Бюкая] дискурса исламизации науки могут получиться ложные выводы, она, тем не менее, обрела значительное число последователей среди мусульман Америки и Азии. Привлекательность данной теории в том, что она является, как принято говорить, тотализирующей, то есть носит все объясняющий и всеобъемлющий характер. Она также обеспечивает надлежащую повестку дня для исламизации социальных наук, которая может послужить формированию исламской альтернативы свободной от каких бы то ни было ценностей программе светских университетов в таких областях, как антропология, социология и экономика.

Ввиду столь амбициозных претензий концепция исламизации науки представляет собой современную идеологию, оперирующую исламскими языковыми оборотами и символами и исходящую из антиколониальных установок. Подобно «научным креационистам», оппонирующим дарвиновской теории эволюции с христианских позиций, адвокаты исламизации науки считают единственно приемлемым воспринять терминологический аппарат и риторику науки, чтобы бросить вызов гегемонии атеизма и материализма в сегодняшней общественной жизни. Говоря языком социологии, поразительно, что этот дискурс объединения ислама и науки возник в среде современных мусульман, которые изначально получили образование в области различных наук и инженерии, а не в традиционных исламских богословских заведениях. Что интересно, это направление зародилось в тех же самых научно-инженерных кругах в тех же странах, где фундаменталистские движения обрели множество сторонников. Это подтверждает тот факт, что данный механистический и рационалистический подход к религиозным текстам импонирует значительной доле современных мусульман. Критики такого подхода атакуют его за то, что, по их мнению, смешение науки и религии приводит к девиациям в обеих этих сферах.

Дилемма взаимоотношений между наукой и религией не уникальна для мусульман. Так называемое благополучное сосуществование науки и религии эпизодически случалось в истории Европы и Америки, ложась в основу важной главы в современной истории христианства – от судилища над Галилеем до «обезьяньего процесса» Скоупса в 1920 году. В американских школах все еще происходят стычки по поводу того, кто контролирует программу по биологии и равное ли время уделяется изложению доктрины о сотворении [мира и человека Богом]. Как не похоже, что христианские фундаменталисты сдадутся в своей борьбе против светскости в школах, точно так же и идеологическое совмещение ислама с наукой, как видно, является привлекательной перспективой для некоторых мусульман. Более того, как в странах с мусульманским большинством, так и среди мусульман-иммигрантов [в немусульманских странах], принадлежащих к религиозному меньшинству, идея исламизации науки может вскоре получить политическую поддержку.

Несмотря на усилия некоторых теологов и [светских] ученых достигнуть креативного согласия относительно взаимоотношений между природой и Богом, многие из них, вне зависимости от вероисповедания, видят в науке (или, по крайней мере, в ее технологических приложениях) авторитетную систему общественного контроля. Новые открытия, особенно в области наук о живой природе и медицины, поднимают вопросы этического характера, на которые у религиозной традиции есть готовые ответы. Мусульмане, подобно последователям других религий, должны более глубоко изучить наследие своих предшественников, чтобы найти в них принципы, которые могут стать востребованными в этих новых ситуациях[78].