Школа Деобанд – это лишь один из многочисленных примеров исламских движений, возникших в эпоху модерна, то есть в условиях европейского колониализма и создания национальных государств. Огненная мощь европейских военно-технических технологий уничтожила местные династии по всей Азии и Африке. Последней ареной сражения стала Османская империя, которая контролировала восточное Средиземноморье и частично – юго-восток Европы. Растущая финансовая и военная мощь Европы позволила ей извлечь выгодные для себя уступки и законный иммунитет для европейцев и христиан на территории Османской империи за счет формальных договоренностей. Эти вынужденные соглашения в рамках акта под названием "Capitula" ознаменовали собой капитуляцию османов, что означало полный отказ от суверенитета со стороны последних.

Правящая система в Османской империи носила название султаната, однако султаны также претендовали на то, чтобы исполнять функции религиозной власти и халифов – преемников Пророка Мухаммада. Это было историческим анахронизмом, поскольку последняя из династий, претендовавшая на это преемство, – 'аббасиды – была свергнута монгольскими захватчиками в 1258 г. После этого политические теоретики стали учтиво именовать титулом халифа любого мусульманского правителя, защищавшего исламские институты и религиозную практику. Османы, однако, взяли себе титул халифов с явной претензией на религиозное руководство; в соглашении, подписанном с русскими в 1774, отображенном в одном романе, они таким образом хотели приобрести политическую юрисдикцию над мусульманами Российской империи. Теперь же [в эпоху заката и капитуляции Османской империи] в арьергардной попытке возродить свой собственный религиозный авторитет в глазах других мусульман османы разыгрывали карту халифата даже в условиях утраты политического влияния.

Грандиозные планы султана 'Абд ал-Хамида II (правил в 1876–1909 гг.) создать и возглавить панисламистское движение разбились о многоуровневый кризис. Идеология национализма, основанная на европейской модели, в начале XX века стремительно распространялась по Османской империи, в силу чего в Турции возникло националистическое движение младотурков, и точно такие же движения зародились в среде этнических меньшинств – у тех же армян. Бескомпромиссная преданность [нации], которую требовал национализм от своих последователей, стала движущей силой, позволившей в конечном счете разрушить империю. Поражение османов в Первой мировой войне стало решающим моментом; они не только потеряли Балканы и ближневосточные провинции – на турецкой земле появились войска четырех европейских стран! Секулярный националистический лидер Мустафа Кемаль Ататюрк («отец турок») изгнал захватчиков и в 1922 году провозгласил Турцию светской республикой, упразднив султанат и большинство религиозных институтов империи. Однако бывший султан все еще держался за свой чисто символический титул халифа, ставший мощным символом власти мусульман – той власти, которую они стремительно утрачивали в мировом масштабе. Устав бесконечно оправдываться за этого халифа перед мусульманами из других стран, в 1924 году Ататюрк принял решение упразднить и сам халифат. Главный символ суверенитета исламского мира на международной арене прекратил свое существование.

Хотя было сомнительно обозначать правление османов словом «халифат», уничтожение этого символического института поставило перед мусульманами политические задачи беспрецедентной важности. Несмотря на то, что ни одна из номинально мусульманских династий, царствовавших в Африки и Азии, не правила по исламским религиозным законам, почти полное поражение, нанесенное [халифату] европейцами, русскими и китайцами, было воспринято как удар по исламу. Пока колониальные власти с важным видом возвещали о закате мусульманской цивилизации, оправдывая этим свои завоевания, мусульманские реформисты соглашались с данным тезисом, но с их стороны это было лишь уловкой. С их точки зрения, вовсе не врожденный дефект исламской цивилизации привел мусульманские страны к упадку; напротив, он стал следствием отказа мусульман жить по законам Бога. В этой трагической ситуации, сложившейся словно по заказу от проповедников, появилась новая концепция исламского государства, ставшего предметом принципиальной заботы со стороны современных мусульманских мыслителей. С этого момента мусульмане-реформисты дали исламу новое определение, согласно которому ислам – это идеология исламского государства.

Первоначальная мобилизация исламистских групп в Индии и Египте не стартовала гладко. В 1920-х и 1930-х годах Хасан аль-Банна создал в Египте движение «Братьев-мусульман», а в 1941 году Абу ал-'Ала' Маудуди основал «Джама'ат-и Ислами» («Исламское общество») в Индии. Став прототипами для всех последующих фундаменталистских групп, эти организации использовали реформистскую риторику, призывая вернуться к изначальной и чистой форме исламской веры. Эта стратегия также была призвана дискредитировать конкурирующих исламских лидеров на том-де основании, что они отклонились с истинного пути и привнесли в ислам искажения и девиации. Маудуди и Хасан аль-Банна были, тем не менее, модернистами до мозга костей (равно как они и не получили традиционного исламского образования), и оба они принимали непосредственное участие в антиколониальном сопротивлении.

Однако на избирательных участках дела у исламистских партий шли неважно, и, похоже, у них не было массовой поддержки. Однако когда колониальные власти в конечном итоге отступили, казалось, что это открывает новые возможности для обретения власти в освободившихся от колониальной зависимости государствах (хотя Маудуди, по иронии, противился созданию государства Пакистан на том основании, что это якобы приведет к разделению мировой исламской «нации»). Новые лидеры обретших независимость государств, однако же, были социалистами и секуляристами, и они эффективно захватили бразды централизованной власти, вырванные из их рук их колониальными предшественниками. С этого началась традиция однопартийного правления и пожизненного президентства, которая стала очень уж типичной для постколониальных правительств во всем мире (как в мусульманских, так и в немусульманских странах). В Египте социалистический лидер Гамаль Абдель Насер стал подавлять «Братьев-мусульман» после того, как члены этой организации предприняли попытку покушения на его жизнь, и их лидеры были заключены в тюрьму и казнены. Военная хунта в Алжире и Тунисе также вела политику преследования организованных исламистских партий. Реформистский ислам в основе своей всегда был направлен против модернистского национального государства.

Обобщения применительно к исламской политике, даже если фокусироваться особо на реформистских движениях, следует расширить в контексте того, что заботит нас в наибольшей степени: это отдельно взятое национальное государство. Тем не менее, в той мере, в какой все постколониальные режимы обычно страдают одной и той же проблемой – отсутствием демократии и неравномерным распределением ресурсов – и реформистские политические группы в общем и целом позиционируют себя похожим образом в большинстве мусульманских стран. Одна из общественных сфер, которую светские власти контролировать не могут, – это мечеть, и в пятничных проповедях имамы критикуют репрессивные режимы, используя для этого любой возможный повод. Кроме того, такие исламистские движения, как «Братья-мусульмане» в Египте и «Хамас» в Палестине, обеспечивают людей базовой социальной инфраструктурой, связанной с получением образования и медицинской помощи, которые в силу провальной политики государства не являются доступными для населения. Как и иудейские и христианские фундаменталисты в других странах, исламисты страстно критикуют устранение Бога из системы власти и публичной сферы. По их убеждению, вся жизнь должна быть организована в соответствии с приказами Бога, и только так можно искоренить грехи и слабость, пускающую под откос любые человеческие начинания. Те, кто ратует за следование десяти заповедям в американских судах, следуют той же логике, что и исламские реформисты.

Однако антисекулярная политика сторонников исламского государства, несомненно, подтачивает возможности для религиозно окрашенного социального активизма в мусульманских обществах. Такие неправительственные организации, как «Гремин банк» (Grameen Bank) в Бангладеш и «Фонд Эйди» (Eidhi Foundation) в Пакистане сделали доступными такие социальные услуги, как малое кредитование и медицинская помощь малоимущим. Руководствуясь как традиционным мусульманским понятием благотворительности, так и более поздними концепциями развития и образования, эти современные организации используют доморощенные методы для решения социальных проблем.

Мечта об исламском государстве обладает особой силой в том случае, когда она остается размытой и неопределенной. История, относящаяся к временам дореволюционного [шахского] Ирана, служит иллюстрацией к тому, как апелляция к исламу представлялась универсальным решением [всех проблем]. Тегеран – это город, который разросся далеко за пределы запланированных границ его инфраструктуры за счет притоков миллионов людей из сельской местности в последние несколько десятилетий. Одним из результатов этого стало то, что в Тегеране все еще существует система открытых канализационных труб, проложенных по обочинам улиц, которые могут произвести незабываемое впечатление, особенно если вдруг уронить туда туфлю. В последние годы существования шахского режима один человек услышал, как другой человек выражал бурное недовольство этой открытой канализацией. «Не переживай, – сказал один другому, – ислам позаботится об этом». Хотя автор этого высказывания, возможно, и не увязывал установление новой канализационной системы с исламскими классическими текстами напрямую, эта ремарка отражает то, как люди ищут решения современных проблем в исламе[68].