Наряду с системой исламской религиозной этики, основывающейся на Коране и хадисах, [в исламском мире] существовал богатый пласт литературы, посвященной этике и правильному поведению, иллюстрированной примерами из истории доисламских обществ – особое внимание при этом уделялось греческой философии. К тому моменту – а это было в IX в. – империя арабов достигла своих максимальных размеров, превратившись в космополитическую цивилизацию. Завоевание Северной Африки и Испании на западе сопровождалось экспансией на Восток – через Ирак, Анатолию, Персию к границам Индии.

Вопреки привычным современным заблуждениям, новообразовавшаяся арабская империя была не слишком религиозной; она обладала в высшей степени эффективной технологией для завоевания новых земель, в рамках которой принадлежность к этническим арабам ценилась куда больше, чем религиозная сопричастность [к общине мусульман]. Арабы не были заинтересованы в обращении немусульман в ислам. Немусульмане вместо несения воинской повинности платили дополнительный налог, сформированный по образу и подобию тех налогов, которыми в Римской и Персидской империях были обложены торговцы; а потому приток новых людей в ислам ударил бы по прибыли, которую получало государство – в чем правители не были никак заинтересованы. Арабские завоеватели часто проживали в отдельных гарнизонных городах, стараясь не смешиваться с местным населением, а арабы-христиане были в доле, получая трофеи наряду с мусульманами. Когда сирийцы, персы и египтяне стали проявлять интерес к принятию веры завоевателей – будь то в практических целях или исходя из духовных соображений, – это стало для мусульманских властей досадной помехой. Некоторые явно высказывали мнение, будто ислам – это религия арабов, точно так же привязанная к этничности, как и иудаизм. Принятие ислама поначалу было возможно только через ассимиляцию с арабскими племенами. В средневековых империях – не как сегодня – этничность была более важным аспектом самоидентификации, нежели религиозная принадлежность. В то время, как современные авторы пишут обычно о мусульманском вторжении в Индию, средневековые индийские источники повествуют только об этнических группах – таких как арабы, белуджи или турки, часто характеризуя всех иноземцев как варваров; очевидно, что у индусов не было понятия об исламе как об организующем принципе этих военных кампаний. И только в сравнительно недавние времена под влиянием новых идеологий, связанных с самоидентификацией тех или иных общин и наций, такие разные группы были смешаны в общую массу как мусульмане.

В то же самое время арабо-мусульманское общество было обогащено соприкосновением с древними культурами Азии и Средиземноморья, благодаря структуре имперского правительства арабы познакомились с образом жизни и модой римских кесарей и персидских шахов. Арабы не только использовали опыт римской и персидской бюрократии по части формирования системы сельскохозяйственных налогов и налогов для ремесленников; они еще и заимствовали все атрибуты королевского стиля – как томонеты, придворные церемонии и модель сосуществования с конкурирующими империями. Это, конечно, означало, что своими главными институтами новая арабская империя была очень мало обязана прецедентам, бытовавшим во времена жизни Пророка. Чтобы обрисовать круг феноменов, с которыми столкнулась эта новая политическая единица, необходимо дать описание сложным цивилизациям Древнего мира. С точки зрения этики и политики, их краеугольными камнями были анималистические мифы Индии, величественные традиции Персидского царства и философское наследие греков.

Вскоре после того, как Багдад в 762 году был объявлен столицей халифата (арабское слово «халиф» означает преемника Пророка), он стал играть роль центра переводов и научных исследований важных греческих философских текстов на арабский язык. В результате знание мудрости Аристотеля и Платона стало неотъемлемой чертой любого образованного человека, включая чиновников, управлявших империей – халифатом. В течение пары веков множество работ греческих мыслителей, в которых шла речь об отношениях философии и религии, стали доступны для арабов. В частности, популярностью пользовалась «Этика» Аристотеля, и, возможно, она оставила свой отпечаток на множестве [философских] сочинений на арабском (а впоследствии – и на персидском) языке, посвященных природе морали; эта философская литература, освещавшая вопросы этики, продолжала выходить в свет – в частности, в более восточных мусульманских странах – вплоть до зарождения колониализма в XVIII веке. Отличительной чертой философской этики было использование разума в большей степени, нежели опора на авторитет в том, что касалось выработки стандартов справедливости и правильного поведения.

Примером синтеза греческой философской этики с исламскими ценностями служит труд «Этика Джалали», написанная на персидском языке философом и премьер-министром Давани (ум. 1502). Окинув взглядом оглавление, можно заметить, насколько активно Давани использует греческий философский дискурс в своем обзоре. Текст разделен на три части: в первой речь идет об этике и приличиях, во второй – об экономике, а в третьей – о политике. В главе об этике освещены такие темы, как характер, добродетели и пороки, справедливость, болезни души и лекарства от них. Глава, посвященная экономике, содержала в себе указания по поводу управления на местах, а также в ней были затронуты и другие темы: собственность, семья, еда и питье, права родителей, служба. В главе о политике Давани, подобно Аристотелю, начинает с рассуждений о необходимости жить в городах, т. е. в цивилизации с присущим ей институтом царского правления. В этой связи он исследует человеческую потребность в цивилизации, достоинства любви, различные типы организации городов, природу справедливости, манеры монарших особ, необходимость благотворительности, классовую структуру социума, снабжая все это многочисленными наставлениями из трудов Платона и Аристотеля. Хотя Давани часто цитирует айаты Писания (Корана) и высказывания Пророков (в частности, Мухаммада), структура книги существенно отличается от структуры стандартного сборника хадисов, описанной выше. Компоновка материала и логика повествования заимствована им из греческой традиции, в частности – из трудов по этике и политике, и это стало связующим звеном [между исламской и греческой мыслью], над чем впоследствии веками рассуждали мусульманские мыслители. Книга, тем самым, принимает форму «зеркала для принцев», будучи в большей степени адресованной правителю, нежели служа пособием для религиозных ученых.

Этика Давани служит иллюстрацией к захватывающему взаимодействию между греческой философской традицией и исламской религиозной этикой. Их комбинация прослеживается в его продолжительном рассуждении о добродетелях идеального правителя – в частности, когда он повествует о таких его качествах, как милосердие и готовность к прощению в военное время:

«Пока представляется возможным взять человека в плен живым, его не следует убивать, ибо пленник может оказаться полезен по многим причинам: его можно обратить в раба, подарить или же получить за него выкуп, что способно утешить сердца врагов. Коранический текст провозглашает это: после победы непозволительно убивать врагов, разве только если достижение безопасности невозможно без их умерщвления. Установив [собственный] контроль, не следует давать волю враждебности и фанатизму, ибо в такой ситуации враги становятся покоренными и превращаются в собственность, а развязывать войну против рабов и покоренных – значит, пойти против принципов справедливости. В сочинениях философов отмечено, что когда Александр [Македонский], одержав победу, не избавил жителей города от истребления мечом, Аристотель спешно отправил ему письмо с внушением, что если убийство врагов до победы оправданно, что может извинить убийство тех, кто находится в твоей власти после ее достижения?

Способность прощать – одно из качеств великих царей; она приводит к укреплению уз и цементирует принципы великолепия и могущества. Не важно, какой степени величия достигает власть, прощение многих производит впечатление и дарует чувство безопасности, ибо это – верный путь к успеху и сохранению достославного порядка. Кто-то сказал: «Если бы преступники знали, какое удовольствие я получаю от прощения, они преподносили бы мне свои преступления в качестве даров». В действительности человеческое совершенство заключено в умащении себя Божественными атрибутами, и поскольку [в Коране] говорится: «И потому Он создал их» (К, 11:119), примордиальной целью сотворения мира и человечества служит проявление реального существования Бога. Милосердие Бога и Его прощение влечет за собой расцвет проявлений Божественных атрибутов вместо человеческой слабости и порочности. Так, в хадисах можно найти [изречение], согласно которому если ты не совершаешь греха, Бог Всевышний создаст еще одну группу [людей], и они будут совершать грехи, чтобы Его спонтанная милость могла проявляться в зеркале прощения. Поэтому проявление Бога в орнаменте прощения может напоминать о его реальном Источнике, от которого исходят все благие вещи»[66].

Акцентирование такой добродетели, как прощение, – это не только дань греческим философам (подобно Аристотелю), это еще и отображение одного из сущностных качеств Бога, о которых говорится в Коране. Показывая, что исламская этика одновременно является и религиозной, и философской, этот текст также служит наглядной демонстрацией того, что западная цивилизация непременно включает в себя и ислам. Так, мусульманские мыслители, подобные Давани, очевидным образом опирались как на наследие еврейского пророчества, так и на сочинения греческих философов.

Подчеркивая важность греческой философии для исламской цивилизации, мы натыкаемся на факт избирательной амнезии относительно природы западной цивилизации. Если заглянуть в любой труд по истории философии или истории науки вплоть до совсем недавних времен, стандартным образом фабула начинается с того, что древнегреческая мысль достигла собственного апогея на фигурах Платона и Аристотеля, а затем, в начале христианской эры, пришла в упадок. В общем и целом одна глава отводится под беглый обзор роли арабов в переводе греческих трудов – особенно за авторством Аристотеля. Затем читатель узнает, что первыми начали изучать философию такие европейские мыслители, как св. Фома Аквинский, и что они ознакомились с ней благодаря трудам Аристотеля, которые в средневековой Испании переводили на латынь еврейские ученые. Большинство авторитетов [в науке] утверждают, что Аверроэс (ум. 1198), последний арабский философ, чьи труды были переведены на латынь, стал предвестником заката философии у мусульман. Однако на мусульманском Востоке существовали крупные философские школы – в частности, в Иране, где такие философы, как Мулла Садра, развивали самобытные идеи, включая критические размышления над наследием таких греческих философов. Похожим образом, в первых учебниках по истории ислама часто содержалось умозаключение, что к X веку «врата независимого суждения были закрыты»[67] применительно ко всем сферам исламской религиозной мысли, что привело к неминуемому ее упадку и вырождению в комические формы. Только в последние годы ученым открылись богатые традиции, связанные с обновлением и непрекращающимся развитием исламского права во многих других регионах.

Что более всего поражает в этой концепции цивилизационного упадка [исламского мира] – помимо ее неточности, – так это ее узко европоцентристская подоплека. Поскольку никакие иные работы не переводились с арабского на латынь в течение целых 1200 лет, европейцы сделали из этого вывод, что философия у арабов умерла. Это безосновательное утверждение было сформулировано параллельно со складыванием доктрины, согласно которой арабская цивилизация (и мусульманская цивилизация в целом) пришла в упадок, от которого она может быть спасена только за счет прихода европейского колониализма. Так, философия считалась эксклюзивным наследием законных преемников западной цивилизации – представителей западноевропейских стран. Интерес арабов к философии расценивали исключительно как промежуточный период, в течение которого они сохраняли философию, словно в морозильной камере, пока ее подлинные владельцы не переняли у них ее как свою собственность в эпоху Ренессанса.

Отвержение философии мусульманами играло роль аргумента в пользу европейского превосходства. Таким был посыл у Эрнста Ренана в его невероятной полемике против Джамал ад-дина Афгани в 1883 году, в ходе которой Ренан отрицал за семитами любую способность к философии. В действительности же европейские ученые уже были осведомлены о том, что мусульмане занимались написанием философских трудов и в более поздние времена («Этика Джалали» за авторством Давани была доступна в английском переводе в 1839 году), но вплоть до недавних времен очень сложно было найти какое бы то ни было упоминание этого факта. Потребовались усилия со стороны таких «белых ворон», как французский ученый Анри Корбен (1903-78), который задокументировал наличие [в лоне исламской цивилизации] в высшей степени сложных и утонченных философских традиций – в частности, в Иране и в Индии – уже после смерти Аверроэса. Другие ученые продемонстрировали, что влияние греческой мысли на исламскую цивилизацию вышло далеко за рамки воздействия на умы лишь узкого круга специалистов, изучавших философские тексты. Считаясь мощной системой организации мысли и логики и, тем самым, мерилом [интеллектуальности] дискуссии, греческая философия выполняла функцию вспомогательного средства для достижения новых результатов в таких областях, как арабская грамматика, риторика, теология и базовые принципы юриспруденции [усул ал-фикх]. Изучение трудов греческих логиков (Порфирий) и математиков (Евклид) продолжало входить в программы обучения во многих мусульманских странах вплоть до сравнительно недавних времен. Однако каким-то непостижимым образом ислам продолжает восприниматься как чуждое для западного [культурного] наследия явление.

Европейцы, пожалуй, единственные, кто [сегодня] привержен идеям этноцентризма в своих концепциях цивилизации и культуры. Индусы, китайцы и арабы – все грешили этим в прошлом. Но именно модернистское европейское самовосприятие доминирует в унаследованном нами понимании цивилизованности, а потому эту концепцию следует особенно внимательно проанализировать. Достаточно просто посмотреть на любой американский колледж, любую кафедру философии, чтобы осознать: превалирующая там концепция философии практически всецело является европейской и представляет собой секулярный продукт эпохи Просвещения. Стандартная программа по философии начинается с изучения древних греков и содержит в себе краткий обзор средневековых христианских мыслителей, но основной акцент делается на современных просвещенных европейцах (и американцах), начиная со времен Декарта (ум. 1650) и до нашего времени. И у изучающего философию по такой схеме даже догадки не промелькнет, что в мусульманских странах, равно как и в других странах Азии и Африки, есть будоражащие интерес и самобытные мыслители. Определяя цивилизацию столь узко, что в нее приходится включать лишь европейцев и американцев, мы записываем оставшуюся часть мира в варвары. Однако это европоцентричное отношение может поддерживаться лишь за счет той самой селективной амнезии, которая заставляет нас забывать про все остальные цивилизации и страны.