Я вспоминаю, как, будучи студентом Гарварда, я впервые отправился в библиотеку [Харри Элкинса] Уиденера, чтобы поработать над кое-каким исследованием по Корану. К моему великому удивлению, в каталоге Коран (согласно старой транслитерации – Koran вместе Our'an) был указан как текст за авторством Мухаммада. Напротив, автор Библии указан не был. Это было существенным контрастом: создатель каталога допускал, что Библия может иметь Божественное происхождение, но Коран рассматривался им в качестве рукотворной книги, написанной человеком. Читатель-мусульманин, считающий Коран Словом Божьим, вне всякого сомнения, возразит против подобной классификации. Этот пример показывает, насколько сложным может показаться изучение Корана, на первый взгляд. От того, из каких посылок будет исходить исследователь, зависит и конечный результат его изысканий. Читатели, желающие познакомиться с Кораном более глубоко, не должны удовлетворяться этими моими предварительными замечаниями, поскольку здесь я буду в основном говорить о самых распространенных допущениях и заблуждениях относительно этого сакрального текста ислама.

В действительности сложно читать Коран как какую-то обычную книгу. Его композиция очень отличается и от библейской, и от новозаветной – вне зависимости от того, будем ли мы считать эти тексты богооткровенными, и Ветхий, и Новый Завет состоят из разнородных документов, собиравшихся в единый свод в разное время и разными людьми. Еврейская Библия содержит в себе пространные повествования и истории наряду с пророческими писаниями, поэзией и литературой дидактического свойства. Новый Завет включает в себя четыре Евангелия, написанные разными авторами и посвященные жизни Иисуса, а также послания апостола Павла и других апостолов, историю раннехристианской общины, зафиксированную в «Деяниях апостолов», а также апокалиптическое «Откровение» [Иоанна Богослова]. В случае с христианскими писаниями их отбор и включение в состав Библии (а также выбраковка остальных писаний) – это дело рук церковных соборов. Напротив, Коран, по общему мнению, считается книгой собранных воедино откровений, ниспосылаемых Мухаммаду на протяжении двадцати трех лет его пророческой миссии; а потому он представляет собой гораздо более гомогенный текст без признаков множественного авторства. Это не делает его простым для классификации, тем не менее.

Что касается структуры Корана, в первую очередь, очевидно, что он разделен на 114 глав, или разделов, названных сурами, каждая из которых включает в себя разное количество стихов – айатов (айат – «знамение», «чудо»). За исключением первой суры «Открывающая» («Ал-Фатиха»), представляющей собой короткую молитву, все остальные суры выстроены от самых длинных к самым коротким по мере убывания количества айатов, и самая большая среди них – сура 2 «Корова» («Ал-Бакара»). В стандартных изданиях Корана в начале каждой суры обычно указано, ниспослана ли она Пророку в Мекке или в Медине. Это базовое разделение полезно, поскольку многие из более ранних айатов отражают специфические особенности первоначальной проповеди Пророка в Мекке: они повествуют о силе Бога как Творца, единстве Бога, воскрешении из мертвых и будущей жизни, а также об опыте получения Откровения. Напротив, айаты, ниспосланные в Медине, обычно имеют отношение к правовым и социальным вопросам, с отсылкой к тем проблемам, с которыми сталкивались Пророки прошлого – такие как Моисей (Муса). Во многих сурах нередко случается резкий переход от одних тем к другим – например, от описания рая к детальному разъяснению правовых аспектов наследования.

В результате такой сложной структуры Коран содержит очень мало повествований; единственным исключением служит сура 12 «Йусуф», которая представлена как «самое прекрасное повествование». Однако в Коране есть много аллюзий и отсылок к историям таких Пророков, как Авраам (Ибрахим), Моисей (Муса) и Иисус ('Иса), – предполагается, что аудитория уже знакома с ними в деталях[54]. В этом смысле некоторые строки Корана похожи на поэтические циклы, посвященные известным событиям и объясняющие их важность, однако не проливающие свет на все детали этих событий.

В силу такого сложного характера коранического текста многие авторитетные богословы, начиная с ранних времен существования ислама, советовали не начинать просто читать Коран с первой страницы. Вместо этого стоит открыть свое знакомство с Кораном с прочтения коротких сур, которые находятся в самом конце этой Книги. Эти суры ниспосылались преимущественно в ранний мекканский период и содержали в себе красочное описание будущей жизни, сотворения природы Богом и Его власти над ней, характера пророческого опыта. Они служат прекрасным преддверием к пониманию Корана. Также полезно приобрести эстетический опыт прослушивания Корана – в записи или на соответствующих веб-сайтах. Многие немусульмане признают, что арабские строки Корана действительно звучат великолепно. Само слово «Коран» означает «чтение вслух», и это предполагает, что этот текст скорее следует читать громко, нежели про себя. Устное произнесение айатов Корана служит главным средством его распространения и знакомства с ним. Когда в начале XX века современные египетские власти приняли решение напечатать Коран, переход от переписи Священной Книги рукой к ее публикации при помощи новейших технологий породил множество вопросов. Что является самым примечательным в этом процессе, так это то, что новоизданная печатная версия Корана была сертифицирована теми, кто передавал его изустно, ибо их считали носителями традиции распространения этого сакрального текста.

Читатели, знакомые с дискуссиями об истории составления Библии, могут поинтересоваться тем, как был собран Коран. Ученые, изучавшие Библию, усомнились, действительно ли Пятикнижие [Танах] принадлежит перу Моисея (Мусы), рассмотрев в нем следы редактирования, переписывания конкретных историй и законов, а также поэзию и пророчества, датируемые разными веками. Аналогичным образом, считается, что Евангелия, входящие в Новый Завет, записаны примерно между 90-м и 150-м гг. н. э. Когда же был завершен сбор Корана в единую книгу? Этот вопрос усложняется тем, что, согласно традиционным верованиям мусульман, Пророк Мухаммад был неграмотен, что подтверждает чудесный характер Корана; по логике этого подхода, если Пророк не умел ни читать, ни писать, он мог получить такой впечатляюще красивый и исполненный мудрости текст только благодаря Божественному Откровению. Арабский термин уммий, который часто переводится как «неграмотный», можно интерпретировать и иным, ровно противоположным образом – в значении «принадлежащий к тому же народу»: имелось в виду, что Мухаммад принадлежал к тому же народу – арабам – и был послан к ним. Символично, что, по мнению многих комментаторов, можно провести параллели между неграмотностью Пророка и концепцией непорочного зачатия Иисуса. В любом случае, Слово Бога (будь то в форме Корана или Сына Божьего) приходит в нашу действительность скорее посредством Божественного вмешательства, нежели человеческой инициативы. Был ли Пророк безграмотным – это вопрос спорный, особенно учитывая, что он занимался торговлей и, как сообщается, много путешествовал. В свою очередь, похоже, что откровения, полученные им, были записаны еще при его жизни, хотя мы также должны принять во внимание удивительную способность арабов [того времени] к запоминанию и устной передаче текстов.

В стандартных случаях предания гласят, что последователи Мухаммада озаботились вопросом сохранения Корана после того, как несколько знаменитых чтецов (хафизов) пали мучениками в сражениях. Айаты, начертанные на дощечках, высеченные на камнях или в сердцах людей, были запечатлены на листах бумаги. Тем не менее, очевидно, что в разных копиях Корана содержались заслуживающие внимания разночтения. По этой причине 'Усман, третий халиф (правил в 644–652 гг. н. э.), учредил авторитетную версию коранического текста и приказал уничтожить все остальные его копии. Интересно, что один из уважаемых ученых – знатоков Корана, Ибн Мас'уд, отказался сдавать имевшуюся у него копию этой священной Книги. В комментариях и трудах ученых де-факто сохранены эти незначительные вариации коранического текста. Насколько принципиальны были эти разночтения?

Если для сравнения взглянуть на историю собирания библейских текстов, примечательно, что среди 5000 сохранившихся рукописей Нового Завета на греческом невозможно найти даже два идентичных текста. По большей своей части, разница между ними сводится к незначительным словесным вариациям, которые являются легко объяснимыми издержками процесса переписывания текстов вручную. Оказалось, однако же, что среди них имеются и рукописи, в которые были внесены преднамеренные изменения важных слов, что в результате привело к возникновению жарких споров внутри раннехристианской церкви. В тексте Корана есть некоторые разночтения, положившие начало развитию семи главных школ рецитации Корана [семи кира'атов] и семи незначительно разнящихся вариаций коранического текста. Разница между этими кира'атами заключается в основном в тривиальной возможности разного написания и произношения конкретных слов, что не приводит к существенной разнице между этими текстами[55]. Хотя в ранней истории ислама существовал ряд сектантских групп, в частности, среди шиитов, и члены этих групп утверждали, будто некоторые важные части Откровения были утаены, сегодня почти невозможно найти ни один серьезный аргумент в подтверждение этого тезиса. Несколько современных европейских ученых представили вниманию ревизионистские сообщения об истории собирания Корана, от альтернативных вариантов датировки различных фрагментов до суперкритического утверждения, будто Коран был собран в единый текст спустя пару веков после смерти Пророка. По большей части эта дискуссия покоится под сводами академических журналов, но Коран внезапно стал остроактуальной темой к концу XX века.

Публикация романа Салмана Рушди «Сатанинские стихи» в 1989 году раздула вопрос о кораническом Откровении до масштабов международного скандала. Рушди, британский писатель индо-мусульманского происхождения, отличился серией едких и язвительных художественных книг, включая романы «Стыд» ("Shame") – сатиру на пакистанскую политику и «Дети полуночи» ("Midnight's Children") – интерпретацию разделения Индии и Пакистана, произошедшего в 1947 году, в духе «магического реализма». Рушди получил образование в Англии, там же приобрел одобрение и признание. «Сатанинские стихи» были, в свою очередь, нацелены на то, чтобы отобразить агонию и отчуждение иммигрантов из постколониальной Азии в Англии. В середине этой сложной книги содержится длинное описание сна, в котором странным образом фигурирует ближневосточный пророк, прототипом которого очевиднейшим образом послужил Пророк Мухаммад. Рассказчик по имени Салман, выступающий в роли писца, фиксирующего пророческие откровения, вставляет свои собственные слова в писание для проверки, и, к его великому удивлению, Пророк принимает это в качестве части откровения. В ответ на позднейший критицизм Рушди попытался представить этот сон как постмодернистское описание борьбы художника или поэта против религиозного авторитаризма, но его книгу широкие слои общества восприняли как атаку на Коран, ставящую под сомнение аутентичность этого Откровения. Не в пользу отрицающих подобное мнение говорит тот факт, что в романе содержится описание проституток в борделе, в которых явно угадываются жены Мухаммада. В свою очередь, благодаря агрессивной рекламной компании роман вызвал широкомасштабные гневные протесты мусульман во всем мире. Своего апогея возмущение достигло в день святого Валентина в 1989 году, когда Верховный лидер [Рахбар] Ирана, аятолла Хомейни, издал правовой вердикт (фетву), что роман Рушди содержит в себе богохульство, а потому его автор заслуживает смертного приговора. Стоит отметить, что «Сатанинские стихи» также включают в себя очевидную сатиру на самого Хомейни: он предстает в образе муллы, выставленного в таком виде, что даже [скабрезные] рисунки на стенах уступают этому по выразительности.

Какое отношение этот скандал действительно имеет к Корану? Опуская неоднозначный вопрос о свободе художника и оскорбительных публикациях, остро вставший в этой связи, ясно, что Рушди вдохновлялся темой так называемых «сатанинских стихов». Это название было порождением европейских ученых, предположивших, что Пророк Мухаммад по недомыслию получил откровение от дьявола, приняв его за Откровение от Бога. Удивительно, но текст, упомянутый в Сатанинских стихах, позволял мусульманам почитать языческих арабских богинь наряду с единственным истинным Богом (мусульманские ученые ссылаются на слова, упомянутые в данном тексте «парящие в вышине журавли», – предполагая, что в нем эти богини уподобляются высоко летящим птицам»). Однако последующее Откровение, как говорится, опровергло эту инсинуацию. Большинство ученых оценивают это предание, которое встречается лишь в двух ранних сводах, как сомнительное, в силу нескольких причин: у него слабые передатчики; оно подозрительным образом подпадает под доктрину отмененных и отменяющих айатов Корана (более позднее Откровение аннулирует более раннее), в нем наличествуют некоторые анахронизмы, и все вместе это ставит его под вопрос. Более того, оно якобы имело место быть после описания вознесения Мухаммада к Богу (К, 53:1-18), что крайне маловероятно. Хотя это предание совершенно неправдоподобно, оно, подобно тысяче других подозрительных сообщений, приводится в сборниках хадисов; некоторые из них, вне всякого сомнения, были изобретены позже, чтобы служить подтверждением тем или иным точкам зрения. Мусульманские ученые сохраняли весь этот хадисный материал в архивных сводах, даже если ими же они были открыто признаны проблематичными для принятия. Что поражает, первые европейские востоковеды были убеждены, что данный конкретный хадис является несомненно достоверным, и именно потому, что он решительным образом укладывался в концепцию, принятую ими по умолчанию, согласно которой Откровение, полученное Мухаммадом, было неистинным. Рушди, в действительности, облек в художественную форму ту атаку, которую востоковеды уже вели на Пророка Мухаммада. Это было добровольным отречением от исламской идентичности, и, более того, оно спровоцировало то негодование, которое роман Рушди вызвал у мусульман.

Когда в поле зрения европейских и американских СМИ попал вопрос о кораническом Откровении, они продолжили ту же линию, с замиранием дыхания предвкушая, что новые открытия перевернут традиционные мусульманские представления. Так было, когда в 1999 году в литературном журнале "Atlantic Monthly" вышла статья под названием «Что такое Коран?». Приводя данные об обнаружении в Йемене нескольких рукописных сводов Корана, содержавших в себе разночтения, автор статьи настойчиво намекал: вера в то, что Коран является Божественным Откровением, всерьез пошатнется под огнем исторического критицизма. Это правда, что между учеными действительно ведется спор на предмет того, что у арабских манускриптов с текстом Корана отсутствует четкая датировка вплоть до 700 г. н. э. (самый ранний Коран, хранящийся в мечети Купол Скалы в Иерусалиме, датируется 692-м годом н. э.). Одна группа ученых, берущих за ориентир работу Джона Уонсбро, настаивает на том, что финальная версия текста Корана не была учреждена в течение, как минимум, двухсот лет после смерти Пророка. Этот довольно странный аргумент зиждется на умозрительных аналогиях в большей степени, нежели чем на альтернативных документальных свидетельствах, а потому его невозможно подтвердить или опровергнуть. Йеменские манускрипты, упомянутые в статье из "Atlantic Monthly", не производят шокирующего впечатления и не содержат в себе каких-то глобальных различий – все разночтения сводятся к небольшим текстуальным вариациям, о которых всем было известно на протяжении веков. Есть и другие европейские ученые, которые убеждены, что Коран как текст восходит к самому раннему периоду существования мусульманской общины. И очень многое зависит от предпосылок, из которых исходит человек, начинающий исследовать эту темы.

Есть одна характерная особенность, присущая подходу медиа к Корану, – это склонность отдавать преимущество современным модернистским и фундаменталистским интерпретациям как единственно аутентичным версиям исламской мысли. Определенно, сегодня одна из заметных тенденций, набирающих рост по всему миру, – это фундаменталистский призыв к так называемой буквальной интерпретации [писания], которая используется в качестве плацдарма для сопротивления секуляризму в общественной сфере. Этот вид современного глобализирующегося фундаментализма приобрел особый размах в рамках американского христианства, но точно так же он присутствует и в других религиях, включая ислам. Однако, говоря на языке сравнения, европейцы и американцы в целом склонны считать, что либерально-толерантные интерпретации Писания типичны для иудаизма и христианства, в то время как ислам по какой-то причине видится им единственной религией, в лоне которой превалирует воинствующий фундаментализм. Более того, они полагают, что религиозная толерантность каким-то образом внутренне присуща христианству (и, расширяя, иудаизму), а не является порождением отвращения к религиозным войнам, которые когда-то вели между собой европейские католики и протестанты.

Недавний обзор в журнале "Newsweek" под названием «Вначале были священные писания» содержит в себе вопрос, был ли ислам нетолерантным на протяжении всей своей истории, и утверждение, будто бы Коран включает в себя «агрессивные строфы, воспламенявшие мусульманских фанатиков каждой эпохи». Странно, но приведенный коранический айат (9:14) привязан к контексту сражений с арабскими язычниками, а в статье не приводится ни одного примера того, как мусульмане понимали этот айат в дальнейшем, но из него делается вывод, будто ислам в императивной форме повелевает убивать христиан или иудеев; такое утверждение в действительности противоречит исторически признанным принципам исламского законодательства, защищающего права христиан и иудеев. Далее в статье сказано, что израильские военные и христианские крестоносцы убивали, не будучи инспирированными никаким Писанием либо мессианским примером. Также там говорится, что Коран считается «вечным словом Бога, в отличие от Библии» – такое утверждение способно всколыхнуть умы немалого числа еврейских раввинов и христианских священников. Такие сомнительные примеры «не столь религиозного насилия» не могут служить объяснением допущению, будто бы побудительной силой для поступков мусульман всегда служит исключительно религия, в то время как иудеям и христианам свойственна более сложная мотивация. Да, это правда, что Усама бин Ладен – человек, получивший профессию инженера, – истолковал Коран (включая вышеупомянутый айат) так, чтобы оправдать ужасные насильственные акты, и при этом он сам же в деталях анализирует болезни XX века, чтобы, как он считает, найти противоядие; иными словами, насилие, к которому он прибегает, имеет политическую подоплеку, и с политической точки зрения уходит корнями в недавнюю историю. Более того, его самопальная интерпретация Корана основана на выдирании айатов из контекста, при этом он игнорирует противоположные взгляды исламских религиозных ученых, безжалостно выискивая доводы для уже заранее готовых выводов о том, что против немусульман нужно идти тотальной войной. В этом смысле нет разницы между ним и любым христианским или иудейским экстремистом, объявляющим войну всему миру (подобно Дэвиду Корешу) на основании того, что он-де единственный правильно понял слово Бога. Странно, но в медиаобзорах наподобие приведенной статьи из "Newsweek" только фундаменталисты рассматриваются как настоящие мусульмане, и за счет этого фундаменталистская ментальность, так пугающая авторов подобных публикаций, лишь тиражируется и подпитывается.

Одно из главных проявлений непонимания сути коранического Откровения связано с вопросом о первичности и превосходстве его оригинала на арабском языке. Это отличает Коран от христианской Библии, поскольку Новый Завет на греческом уже являлся переводом того, о чем говорили Иисус и его апостолы на арамейском. Последующие версии Библии выходили на латыни, а затем, уже после Реформации, на основных европейских языках. Современные миссионерские сообщества выпустили в свет буквально сотни переводов Библии на любой возможный язык. Подобно ортодоксальным евреям и индийским браминам, использующим [в качестве сакрального языка богослужения] соответственно иврит и санскрит, мусульмане продолжают прибегать к оригинальному языку своего Откровения, особенно во время чтения ежедневных ритуальных молитв. Таким образом, арабский превращается в сакральный язык богослужебной практики, хотя по факту он не является родным языком для подавляющего большинства мусульман, ибо только 18 % последователей данной религии являются арабами, а неарабы произносят молитвы на иностранном языке – так же, как это делали католики во время месс на латыни вплоть до реформ, начало которым было положено Вторым ватиканским собором в 1960-х. А потому значимость Корана на арабском языке поистине огромна, и он считается неподражаемым чудом; перевод Корана на другие языки в строгом смысле слова невозможен. Такая позиция не помешала ранним авторитетным богословам разрешить неарабам читать суры Корана в молитве в персидском переводе[56], и на протяжении по крайней мере 1000 лет параллельно с текстом Корана на арабском давался и его подстрочный перевод на другие языки, и на них же к Корану были написаны многочисленные комментарии «на полях». Сегодня привычно видеть издания Корана с переводом на местный язык, приводящимся между строк наряду с его оригинальным арабским текстом. Тем не менее, у значительного числа прекрасно эрудированных европейцев и американцев сложилось впечатление, будто бы мусульмане не могут толковать свой собственный сакральный текст, поскольку они должны понимать сказанное в нем буквально.

Это непонимание, опять же, служит иллюстрацией к тенденции воспринимать всех мусульман как фундаменталистов. В действительности же на протяжении всей истории ислама существовало множество различных традиций толкования Корана. В одном из самых ранних комментариев за авторством Мукатила ибн Сулеймана (ум. 767) подчеркивается, что нужно принимать во внимание множественность значений слов, каждое из которых может отображать различные нюансы смысла. В некоторых комментариях – например, в тафсире Табари – собрано множество порой противоречащих друг другу хадисов, переданных от представителей первого поколения мусульман. Все эти комментарии служат систематическим отображением толкований, принятых в том или ином направлении ислама, как это можно наблюдать в случае со многими работами шиитских авторов; выдающимся представителем этого течения в исламе является ведущий иранский ученый 'Аллама Табатаба'и. Мистическое толкование стало визитной карточкой суфиев, работы которых отражали их размышления над внутренним смыслом Корана. Философы и теологи, глубоко погрузившиеся в сочинения Аристотеля и Платона, использовали их философские наработки в том числе и для того, чтобы понять свой сакральный текст. Существование множества традиций комментирования высвечивает важный нюанс: средний мусульманин, живший до эпохи модерна (подобно среднему христианину или индуисту) не был грамотен и непременно полагался на авторитетное мнение экспертов в области религии, которые накапливали традиционное знание веками. Это означает, что в премодернистских мусульманских обществах мы не обнаружим протестантской модели буквальной интерпретации сакрального источника, предполагающей, что верующий находится со священным текстом один на один, без посредника в лице традиции. Напротив, среднему верующему необходимо было обращаться к квалифицированному авторитетному богослову. А они, будучи экспертами в области религии, не предпринимали попыток понять текст на свой собственный личный манер – они опирались на имеющие долгую историю выкладки своих предшественников. Будучи далеко не такой религией, которая сторонилась бы попыток истолковать Писание, ислам зиждется на богатом и комплексном наследии, которое вбирает в себя разные модели понимания Корана.

Другой момент, нуждающийся в прояснении, – это роль Корана как источника исламского права. Нет сомнения в том, что данные в Коране предписания и запреты обладают грандиозной важностью, и в тех случаях, когда их нельзя было претворить в жизнь в полной мере, они не утрачивали своего авторитета. Тем не менее, из 6346 айатов Корана лишь около 500 – менее десятой части – содержат в себе конкретные законы. Таким образом, большая часть сакрального текста состоит из кусков повествования, описаний будущей жизни и могущества Бога, а также увещеваний уверовать в Него. Среди айатов, обладающих силой правовых повелений или запретов, значительная часть связана с молитвой и такими религиозными обязанностями, как раздача милостыни, пост и паломничество. Вопросы, связанные с наследованием, браком и разводом, действительно освещены в некоторых фрагментах, и есть небольшое число айатов, имеющих отношение к тому, что мы бы назвали уголовным правом. А посему Коран очень далек от того, чтобы быть полным сводом законов, которые могли бы служить базисом для создания государства – как в домодернистскую эпоху, так и сегодня[57]. В то время, как ранние мусульманские ученые-законоведы отдавали пальму первенства Корану как источнику права, они неизбежным образом обращались также и к примеру Пророка, зафиксированному в хадисах, дополняя его консенсусом ученых [иджма'] и суждением по аналогии [кийас]; и все это вместе служило формированию комплекса исламских законов как искомого идеала, обычно называемого Шари'атом. На практике же домодернистское исламское право неминуемо дополнялось развернутой системой административного права, создаваемого имперскими бюрократиями, а также доисламскими обычаями и элементами племенного права. Во многих случаях административное право и местные традиции получали приоритет перед исламскими нормами. С приходом европейских колониальных властей во многие мусульманские страны в XIX веке новые правители упразднили существовавшую в каждой из них правовую систему, взаимен всецело навязав европейские своды законов, не трогая лишь те элементы исламского права, которые касались индивидуальной и частной сферы – как то: брак, развод и наследование. В постколониальную эпоху мусульманские страны в той или иной степени оказались вовлечены в исламистские эксперименты с их правовым укладом, но во всех этих случаях современные законодатели, бюрократы и идеологи (в большинстве своем не получившие традиционного религиозного образования) определяли место исламского права в контексте национального государства. Эта интерпретация была очень далека от высокоразвитой традиции изучения исламского права, которая находилась в тесном переплетении со средневековыми империями. Поэтому когда мы говорим о мусульманских обществах, мы не имеем в виду только те из них, которые руководствуются исключительно исламским законом, ибо такие общества не существуют в природе; еще более невозможно представить себе общество, которое жило бы всецело по Корану.

Хотя немусульмане в последнее время вообразили себе, что Коран служит прежде всего идеологическим источником, инспирирующим политическую активность, если мы вновь начнем считать его религиозным текстом, его подлинная важность станет ясной. Даже, или особенно для тех, кто не знает арабского, Коран, запечатленный на их языках и в их сердцах, является прямым знаком присутствия Бога в мире. В действительности Коран как Слово Бога для мусульман аналогичен Иисусу как Слову Бога для христиан. Если перенести эту аналогию на область религиозной практики, самым важным ритуалом для христиан является святое причастие, или евхаристия, посредством которой верующий вкушает плоть и кровь Иисуса – либо реально (с точки зрения католиков), либо символически (в понимании протестантов). Нечто подобное происходит, когда мусульманин читает Коран – Слово Бога, выраженное непосредственно языком, таким образом, что он несет за это ответственность перед Ним. Такой опыт делает Коран центральной частью мусульманской религиозной жизни.