Поскольку исламская традиция слабо понята в Америке и Европе, важно дать некоторые базовые определения – как для описания религии извне, так и для проработки ее понятий изнутри. Начать следует с термина «ислам» (делая ударения на второй долгой гласной), который происходит от арабского слова, означающего «подчинение» – имеется в виду подчинение Богу; он также имеет связь с арабским словом сапам, которое переводится как «мир». Человек, который подчинился Богу, называется муслим (мусульманин). Это слово нужно произносить, не пытаясь превратить «с» в «з», чем часто грешат люди, говорящие на английском; такой вариант произношения, к сожалению, напоминает арабское слово музлим – «тиран», «угнетатель». Сегодня есть тенденция использовать слово «ислам» в качестве наименования религии в ее специфически современном смысле, обрисованном выше; в этом смысле возникает параллель со словом «христианство». Аналогичным образом, муслим (мусульманин) – это приверженец религии ислам, точно так же, как христианин – это адепт христианства. Также стало общим местом, когда люди говорят об исламе в нормативном или прескриптивном ключе, приписывая ему некий авторитетный идеал из сферы «должного быть», в то время как термин «муслим» имеет привкус исторической актуальности, того, как люди ведут себя на практике. Обычно эти слова употребляются в таком смысле.

Арабский термин «ислам» сам по себе обладал относительно небольшой важностью в классических вариантах доктрины, основанной на Коране. Если обратиться к трудам таких теологов, как знаменитый ал-Газали (ум. 1111), ключевым термином для выражения религиозной идентичности в них выступает не ислам, а иман, или вера, и му'мин, то есть верующий. Вера является одной из главных тем в Коране; она упоминается в этом священном тексте сотни раз. Для сравнения, термин «ислам» фигурирует относительно реже и довольно вторичен; в Коране он употребляется всего восемь раз. Поскольку, однако же, от слова «ислам» образовано название сообщества тех, кто подчинился Богу, оно приобрело новую политическую значимость, особенно в новейшей истории. Вы будете удивлены, но в восточных неарабских странах последователей веры не называли арабским термином «муслим» вплоть до относительно недавних времен, когда в таких местах, как Индия, этому арабскому названию стало сознательно отдаваться предпочтение. Вместо этого эти люди называли себя словом «мусалман» (мусульманами) – и этот термин очевиднейшим образом произведен от слова «муслим», однако его форма явно указывает на неарабскую идентичность.

Среди сборников высказываний Пророка Мухаммада (С) (хадис – ар.) есть предание о встрече между Мухаммадом и таинственной фигурой, которую называют архангелом Гавриилом (Джибрилем). Он просит Пророка описать три концепта, обладающих фундаментальным значением для исламской религиозной мысли. Первым было подчинение Богу (ислам), которое, по словам Пророка, сводится к выполнению пяти базовых действий: исповеданию веры в Бога и Пророка [шахада], совершению ритуальной молитвы [салат], посту в месяц Рамадан [саум], раздаче пожертвований бедным [закят] и паломничеству в Мекку [хадж], если на то имеются средства. Поскольку большинство из этих действий выполняются в сообществе, ислам в этом смысле обладает мощной социальной составляющей. Второй концепт – это вера (иман), которая, по описанию Мухаммада, заключается в вере в Бога, в пророков, в ангелов, в священные писания, в Судный день и в Божественное знание о будущем, или предопределение. Третий важный термин – это духовная добродетель (ихсан), которая означает, что надо молиться, как если ты стоишь перед Богом лицом к лицу, ибо, даже если ты не видишь Его, ты должен знать, что Бог видит тебя. Этот поразительный диалог (Джибрил выразил свое одобрение ответам Мухаммада) проливает свет на структуру религиозных ценностей, которые раскрываются от внешнего к внутреннему. Подчинение (ислам) – это первый и наиболее внешний шаг, в то время как два последующих шага – вера и духовное совершенство – взращиваются в уме и в сердце, становясь основной религиозной сознательности. В той мере, в какой текущие интерпретации ислама оставляют за бортом его внутренние аспекты – веру и духовное совершенство, – они представляют собой выхолощенную версию этой религиозной традиции.

В этой книге я стараюсь избегать апелляции к исламу как к неизменной монолитной религии, которая каким-то образом гомогенизирует сотни миллионов людей из разных стран и эпох. Я использую [термин] «исламский» применительно к традиции, первичным текстуальным источником которой является Коран, а моделью [совершенной] личности – Пророк Мухаммад, не подразумевая никакую авторитетную структуру под этой простой формулировкой. Вслед за Маршаллом Ходгсоном я употребляю слово «исламизированный» для обозначения цивилизационных и культурных практик, которые как у мусульман, так и у немусульман ассоциируются с исламской религиозной традицией, но напрямую не восходят к первичным текстуальным источникам ислама. Так, мы можем говорить об исламизированном искусстве или литературе как о продуктах культуры, которые не обязательно берут начало в каком-то специфически религиозном источнике, однако расцвели в условиях доминирования ислама.

Если европейская концепция религии менялась с течением веков и если она не самым совершенным образом подходит для [описания] других религиозных традиций, тогда что представляют собой аналогичные концепты, проистекающие из собственных исламских источников? В данном случае нам нужно познакомиться с комплексным и иносказательным религиозным словарем на классическом арабском языке, взятом из первичного религиозного источника – Корана, но проработанным религиозными мыслителями на протяжении столетий. Достаточно обратить внимание на один важный пример: арабское слово, часто используемое в качестве эквивалента слова «религия», – дин – в Коране не упоминается во множественном числе[43]. Корень, от которого образовано слово «дин», означает «судейство», «долг», «обязательство», «обычай» и «руководство», которое также сопряжено с подчинением. Иногда одно из этих значений превалирует над другим, как в случае с привычным арабским обозначением Судного дня (дин). В то время, как [это понятие] напоминает латинский термин religio в значении обязательства и долга, оно отличается от христианской концепции религии в том, что в большей степени берет начало в воле Бога, нежели в первичной человеческой лояльности. Часто Коран идентифицирует дин как «религию Авраама (А)» (дин Ибрахим), соединяя это понятие с древним пророком, или как «религию истины» (дин ал-хакк), ниспосланную непосредственно Богом. Ответ Мухаммада (С) на вопрос Джибрила, в котором он артикулирует три краеугольных элемента: подчинение Богу [ислам], вера [иман] и духовное совершенство [ихсан], – часто квалифицируется как определение понятия «дин»[44]. Религия как дин очень часто противопоставляется миру материального (дунйа), хотя в исламском религиозном дискурсе к обществу предъявляются определенные этические требования[45].

Только что обозначенные моменты на протяжении веков служили почвой для рефлексии и дискуссий в области теологии, права и смежных с ними сфер. Я не буду предпринимать попыток суммировать здесь все точки зрения, которые бытовали в исламской истории. Важно, однако, привлечь внимание к ряду драматических новшеств, которые возникли в мусульманских странах всего лишь чуть более века назад в качестве ответной реакции на европейский колониализм. Эти движения часто называют реформистскими, и многие из них можно возвести к таким мыслителям, как иранский философ Джамал ад-Дин Афгани (ум. 1897) и его египетский последователь Мухаммад Абдо (ум. 1905). Они также многое взяли у беспощадного движения ваххабитов, которые были активны на Аравийском полуострове начиная с XVIII века. Реформисты позиционировали себя как очистителей религии, исправляющих ее, с тем чтобы вернуться к ее изначальной чистоте. Сами они предпочитали называть себя салафитами (салафиййа) – этот термин они заимствовали у праведных предшественников, то есть первых поколений мусульман. Несмотря на риторику о возвращении к золотому веку Пророка Мухаммада (С), движение возникло под сенью современных европейских империй и в условиях их растущего влияния на такие регионы, как арабские провинции Османской империи. Они [салафиты] находились под мощным впечатлением от техник и энтузиазма христианских проповедников – в частности, протестантских – и быстро заимствовали у них современные технологии массовой коммуникации – такие, как печатное дело. Салафитская и ваххабитская мысль выродилась в косную и авторитарную позицию меньшинства, по мнению которого большая часть истории мусульманской цивилизации должна быть предана анафеме в угоду их пониманию чистого ислама.

Современные исламские реформистские движения в значительной степени представляют собой продукт новейшей истории. Их акцент на возвращении в вере к изначальной незамутненной чистоте, их приверженность Писанию и склонность отвергать все позднейшие добавления – все это производит жутковатое впечатление и до боли напоминает протестантский христианский этос. Возможно, по этой причине американцы и европейцы из тех стран, которые являются преимущественно протестантскими, поспешили принять за чистую монету претензию реформистов на то, что они представляют «истинный ислам». Британская колониальная администрация с дружелюбием хвалила ислам за то, что в нем нет священников, и за простоту доктрины, не требующей сопровождения в виде труднопонимаемой теологии, – иными словами, за сходство с протестантизмом. Евроамериканские комментаторы, продолжающие эту традицию, иногда отмечают: то, что нужно исламу сегодня – это Реформация; иными словами, ислам нуждается в своего рода революции, подобной той, что произошла в протестантской Европе в процессе дискредитации авторитета традиции. Что не смогли понять эти наблюдатели с их покровительствующим тоном – так это того, что протестантская Реформация уже произошла в исламе. Продолжительный экспорт огнедышащих христианских миссионеров в мусульманские страны послужил новым примером того, как авторитет Писания можно использовать для сокрушения оппонентов. Последние из практиковавшихся в этом искусстве, принадлежавшие к мусульманскому реформистскому и фундаменталистскому лагерю, в типичных случаях являются экспертами-самоучками, чурающимися традиционного исламского образования; более того, они считают, что традиционные мусульманские академии в большинстве своем неуместны. Эксклюзивистское рвение протестантских реформаторов, словно в зеркале, отобразилось в активизме реформаторов мусульманских, и сходство названий здесь не случайно.

Влияние христианских представлений о религии, тем не менее, породило также и негативный отклик. Фраза, которую часто можно слышать в мусульманских реформистских кругах: «Ислам – это не религия, а образ жизни». В этом замечании в имплицитной форме содержится критика текущего европейского и американского понимания религии как сугубо частного дела, которое не должно оказывать авторитетного воздействия на общественную сферу. Используя еще один модернистский термин, можно сказать, что реформистская мысль, стремящаяся трансформировать общество, может расцениваться как форма идеологии. Ярким примером является Исламская Республика Иран, которая восприняла термин «идеология» (на фарси это слово произносится на французский манер – идеоложи) в качестве части определения к понятию «ислам». В этой очень модернистской формулировке религиозность не обладает ценностью сама по себе; она приемлема только в той мере, в какой она требует практического и политического воплощения и институционализации в обществе.

Самый печально известный случай экстраполяции христианского термина на ислам – это использование слова «фундаментализм» применительно к последнему. Сам этот термин возник в Калифорнии только после 1900 года, когда группа протестантских евангелистов опубликовала брошюру «Фудаментальные основы» ("The Fundamentals"), в которой содержался перечень обязательных составляющих вероубеждения. Внешние наблюдатели стали использовать термин «фундаменталисты» по отношению к христианским евангелическим группам, выступившим против учения Дарвина об эволюции в ходе судебного процесса учителя Джона Скоупса (Scopes Trial) в 1920 году в штате Теннесси. После такого эффектного события, как иранская революция 1978-79 гг., журналисты стали называть фундаменталистами приверженцев идеологии аятоллы Хомейни и др. Поскольку СМИ имеют тенденцию фокусировать внимание на этих группах, понятия «фундаменталистский» и «мусульманский» сделались практически неразрывными; многие читатели газет, не знакомые с исламом, полагают, что все мусульмане – фундаменталисты. Этот термин сбивает с толку, поскольку кто-то может предположить, что фундаментальные основы религии – хорошая вещь, в то время как слово «фундаменталист» всегда использовали как разновидность обидного ярлыка. Ученые-религиоведы, которые употребляют этот термин, стараются делать это в дескриптивном ключе, применяя его ко вторичным элитам, противостоящим светской государственной власти и пытающимся оказывать влияние на социально-политическую сферу за счет авторитарного и строго избирательного подхода к священным писаниям. В качестве источника протеста против секулярного модернизма фундаментализм может расцениваться в качестве важного фактора во всех крупных религиозных традициях; согласно проекту [исследования] фундаментализма (Fundamentalism Project) в университете Чикаго, по меньшей мере 20 % адептов каждой крупной религии подвержены фундаменталистским настроениям. Все еще продолжаются жаркие споры о том, стоит ли употреблять термин «фундаменталист»; некоторые предпочитают использовать слово «исламист» для того, чтобы описать антимодернистскую идеологию, заточенную под реформацию мусульманских стран.

Какая бы терминология ни использовалась, факт остается фактом: мусульманские реформистские движения представляют собой лишь тенденцию в современной исламской мысли. Не пытаясь отдать предпочтение одной позиции перед другой, можно легко указать на другие традиционные мусульманские направления в мысли и формы локальной практики, которые в той или иной степени существуют в структуре множества других стран. Следуя принципам религиоведения, мы должны принять во внимание все это многообразие, не делая акцент лишь на одном дискурсе, если мы хотим составить полную картину того, что значит быть мусульманином сегодня.