(Всемирная иллюстрация. 26 февраля 1877 г. № 426. С. 183–186)
Помещая на страницах «Всемирной Иллюстрации» картину Льва Евграфовича Дмитриева, «Чтение Корана», так живо напоминающую нам роль муллы среди горцев вообще и карачаевцев в особенности, мы позволим себе сказать несколько слов о карачаевцах, так как картина написана на тему из их жизни. Карачаевское племя, состоящее из двадцати с лишком тысяч душ и представляя много интересного в своей замкнутой жизни, так мало известно читающей публике, что, надеемся, читатель оправдает наше скромное желание.
В то время, когда Шамиль, раздув искру, зажженную Казимуллою, успел поднять почти весь восточный Кавказ, карачаевцы, покоренные еще в 1828 году генералом Эмануэлем, мирно занимались своим хозяйством и не особенно интересовались его политикой.
Окруженные со всех сторон высокими горами и не имея частого сношения с другими горскими племенами Кавказа, они почти все свое внимание обратили на скотоводство, которым занимались весьма успешно, благодаря великолепным пастбищам, не уступающим, по свидетельствам очевидцев, даже альпийским.
Прежде, до покорения карачаевцев русскими, их постоянно беспокоили кабардинцы, как народ более сильный и воинственный, – ногайцы, черкесы, жившие по Кубани, сванеты, цибильдинцы и др. племена; но, со времени подчинения карачаевцев русскому правительству, они были ограждены от набегов и вполне подчинились своей участи, несмотря на потерю независимости, довольные тем, что перестали подвергаться грабежам. Но вот, в 1855 году, проникли в Карачай вести о геройских подвигах Шамиля, а через несколько месяцев Магомет-Амин, один из наибов Шамиля, пожелал сам лично приехать в Карачай, в сопровождении отряда из кабардинцев и других горцев, которых он успел настроить враждебно к России.
Нужно заметить, между прочим, что карачаевцы, на предложения Магомет-Амина и его сообщников – приехать, незаметно для русских, в Карачай и сообща восстать против «гяуров», – отвечали положительным отказом. Тогда Магомет-Амин пришел к тому убеждению, что нужно подействовать на умы «этих довольных рабской жизнью, сытых пастухов» религией. Средство это было сильно и, бесспорно, могло оказать громадную поддержку его политике, основанной на религиозном фанатизме. Действуя этим средством, он легко мог поднять кабардинцев, недовольных русскою властью, которая стесняла их прежнюю свободу <…>. Скажем кстати, что успехом своих мюридов среди кабардинцев Шамиль обязан исключительно этому недовольству их, т. е. стеснением национальных страстей, но не религиозному фанатизму, как полагает большинство русской публики…
Но не так легко было возбудить умы карачаевцев, которые жили мирной жизнью, не упражнялись, даже до покорения, в хищнических набегах, да и вообще не имели, по природе своей, склонности жить легкой наживой. Напротив, все внимание, все заботы карачаевца были обращены, как я имел случай заметить раньше, на скотоводство и земледелие, которым они занимаются и поныне. Кто был в Карачае и видел эту каменистую и песчаную почву занимаемой карачаевцами местности, тот, конечно, не может не обратить особенного внимания на крайне трудолюбивый, предприимчивый дух народа, который неутомимыми, достойными удивления, трудами превращает бесплодную почву в богатые луга и посевы, подобно каталонцам, делающим «из камня хлеб». Само собой разумеется, народу, занимающемуся подобными мирными занятиями, русская власть не была в тягость, тем более, что тогда еще карачаевцы не несли никаких налогов; напротив, она им давала больше шансов и способствовала к успешному ведению хозяйства, ограждая их от внешних врагов.
Но Магомет-Амин и кабардинцы, которые не вполне надеялись на превосходство своей силы пред русскими, обратили главное свое внимание на неприступность местности и ей одной приписывали возможность успешного результата начатому восстанию, а потому решили настроить умы карачаевцев враждебно России и проникнуть, во что бы то ни стало, в самый Карачай, так как он, будучи загроможден громадными горами и непроходимыми тропинками, представляет весьма надежную природную крепость. Следствием этого решения было то, что в Карачае начали появляться разные ученые люди и шейхи, т. е. святые, – как бесцеремонно заявляли они сами, не боясь, по-видимому, скомпрометировать себя. Они были, большею частью, дагестанцы. Скажем, между прочим, что и после 1855 года приезжали из Дагестана в Карачай разные ученые и неученые люди, но большею частью главною их целью была нажива, так как, вслед за подчинением Кавказа русским, многие из фанатиков остались нищими. Здесь, т. е. в Карачае, они учили детей корану при мечети, а большинство занималось или ремеслом медиков, или пользовало народ, – и пользовало, обыкновенно, самыми первобытными способами. Так, больных поили водой, в которую опускали свернутую треугольником бумажку, исписанную разными молитвами, вымаливали грехи, за которые, будто бы, Бог карает больного, или заговаривали и поили растворами из разных целебных трав и корней.
Впервые они появились в Карачае с целью заронить искру религиозного фанатизма, по наущению наиба, но особенного успеха не имели, несмотря на похвальное свое усердие. Нашлось среди карачаевцев несколько личностей, вполне сочувствовавших им, но все население, вообще, хотя и слушало их проповеди с великим благоговением, однако же не изъявило желания восстать против русских и идти на священную войну. Вот, ко времени то их первого появления на подошве Эльбруса, среди карачаевских пастухов, – народа, правда, стоящего на гораздо меньшей степени образования (в смысле чтения корана и знания арабского языка), чем дагестанские горцы, но с гораздо большими задатками культурной жизни, – как это оправдывается мало-помалу на наших глазах, – и относится картина Л. Е. Дмитриева, кавказского. Как видят читатели, художник выбрал темой для своей картины весьма интересный момент из истории карачаевцев. Что же касается до исполнения, а главное – до верности и правдивости изображаемого, то, мы уверены, всякий, хорошо знакомый с горцами, живший среди них и изучивший их быт и обычаи, при первом же взгляде на нее, найдет ее одним из удачнейших произведений в этом роде.
Перед нами сидит седой старик, весь изрытый морщинами, но еще бодрый: это дагестанец, ученый муж, улем. Поместившись довольно комфортабельно на кровати, поджав одну ногу под себя, опираясь на колено другой рукою, он читает и переводит коран карачаевцам, обступившим его, чтобы услышать божественное слово из уст «высокоученого муллы», не допускающего никакого возражения своему толкованию со стороны местных мулл. Это последнее обстоятельство сильно способствует его популярности. Он читает и переводит на карачаевский язык содержание прочитанного, дополняя его обширными комментариями и притом не удостаивая слушателей взглядом; однако же, каждое движение или разговор шепотом вызывает в нем презрение к невнимательности, выражаемое сердито-сдвинутыми бровями. «Искушение языческое хуже убийства. Неверные не перестанут с нами воевать, покуда не заставят отказаться от вашей веры, если смогут это. Но те из вас, которые откажутся от своей веры и умрут в положении неверия, это – люди, дела которых совершенно погибают в этой жизни и в той; это – люди, преданные огню и проживут там вечно. Те, которые оставят страну свою и сразятся на пути Аллаха, могут надеяться; ибо Он терпелив и милосерд». Тут его спрашивают разъяснения выражения «на пути Аллаха»; но мулла, тихо, торжественно и нараспев предлагает им слушать далее: «О, верующие! составляйте сердечные союзы только между собою; неверные не преминут развратить вас, – они желают вашей гибели. Ненависть их проникает в их слова, но что заключают их сердца, то еще хуже… О, верующие! если вы послушаете неверных, они заставят вас возвратиться к вашим заблуждениям, и вы впадете в погибель. Аллах – ваш покровитель. Кто может лучше Его помочь вам?… Мы бросим ужас в сердца язычников, потому что они присоединяют к Богу божества, не имея от Бога на то никакой власти; огонь будет им жилищем. Какое страшное убежище нечестивых!» Далее голос муллы принимает еще более торжественный оттенок, и он кончает почти громко:
«Если вы умрете или будете убиты, сражаясь на пути Аллаха, терпение и милосердие его ожидают вас. Это стóит дороже богатств, которые вы собираете»… Это эффектное место произвело сильное впечатление особенно на старика, который стоит, опираясь на палку, сзади муллы; он весь углубился в самого себя, в свою долгую жизнь, и, может быть, не находя в ней ничего соответственного требованиям корана, горюет и кается, повесив седую голову. А этот юноша, что слева от него, по-видимому, слушал муллу, но потом замечтался о чем-то постороннем и уж, по всей вероятности, – о земном.
Остальные трое слушают с большим вниманием и, как будто высоко уважая слово корана, к самому толкователю относятся несколько враждебно и не думают последовать его благим советам – покинуть домашние дела и идти сражаться «на пути Аллаха».
Не касаясь внешней стороны картины, умелости и верности штриха и постановки фигур, тем не менее, мы не можем не обратить внимания на внутреннюю, жизненную правду картины г. Дмитриева, что редко можно встретить в произведениях других художников, взявших тему для своих произведений из жизни кавказских горцев.
Тин муллы – ВИ. 29 мая 1893 г. Т. XLIX, № 23 (1271). С. 396.