Возможно, исламофобия похожа на ксенофобию, но непонятно, как, где и когда она возникает. Впервые это французское слово было упомянуто в печати в 1920 г., а второй раз в 1970 г., но в обоих случаях им обозначалось разногласие внутри ислама, а не антиисламское явление. В известном ныне смысле оно стало употребляться вследствие возвращения к своим традициям тех, кто родился мусульманином после семидесятых, в частности феминистами и либералами, у которых возникла некая «фобия» после того, как жизненный уклад мусульман стал более традиционным вслед за Исламской революцией в Иране. Это, конечно, возможно, но весьма маловероятно, что тот, кто впервые употребил это слово в английском языке, просто перевел его с французского и описал им враждебные действия немусульман в отношении мусульман. Существует множество примеров того, что исламские организации Великобритании определяют это слово как откровенно направленное против ислама и мусульман. Но вполне вероятно, что английская фраза имеет иную суть.

Когда мы рассматриваем первое письменное упоминание этого слова в наше время, то возникает вопрос: это та самая фраза, которая была напечатана в американской газете «Insight» в 1991 г., или та, которая упоминалась в том же году в газете «Independent» в статье Тарика Мадуда об одной книге?[217] Мадуд дважды употребляет это слово, но ни в одном случае нет ясного ответа. Поэтому оно нуждается в определении или разъяснении. Более того, непонятно, сам ли он выдумал этот термин или нет. Вместе с тем абсолютно очевидно, что этого термина нет в рассматриваемой им книге[218]. Позже он был использован также без каких-либо разъяснений в докладе об антисемитизме исследовательского центра Runnymede Trust в 1993 г.[219] Через три года этот центр создал Комиссию по делам британских мусульман и исламофобии, которая в дальнейшем подготавливала доклады об исламофобии в период 1997–2004 гг., но доклад под названием «Исламофобия: вызов для всех»[220] за 1997 г. возымел наибольшее влияние на общество. Как многократно сказано в пункте 3 доклада, представленная модель исламофобии оказала содействие в формировании определений и пониманий этого явления, т. е. того, что мы теперь знаем об исламофобии и ее проявлениях. Поэтому исламофобия, как сказано в предисловии, – это опасение перед исламом или отвращение к нему и, следовательно, страх или неприязнь в отношении всех или большинства мусульман[221].

Однако сам отчет и его модель не могут выдержать испытания нашим временем, и почти любой детальный анализ сможет выявить ряд его серьезных недостатков[222]. Самый главный недостаток этого термина заключается в том, что он представляется как некая «фобия». Но поскольку фобии иррациональны, подобное обвинение вызывает у людей возражение и протест, а это, в свою очередь, препятствует аргументационному диалогу. Таким образом, исламофобия как отдельное, независимое понятие косвенно указывает на то, что предубеждение о мусульманах не имеет отношения к другим видам предубеждений, например, к таким, как предубеждение по национальному или расовому признаку, предубеждение к мигрантам, к экономическим, религиозным и военным противникам, предубеждение к социальному слою или статусу. Отчужденность этого понятия также может означать, что сами мусульмане хотят быть «отделенными» и «иными», чтобы таким образом не признать и не принять на официальном уровне существующих «сходств». В условиях нынешнего времени особенное значение имеет то, что постоянное и чрезмерное употребление этого термина препятствует разумной и легитимной критике мусульман. В тех случаях, когда этот термин используется неуместно, он не способен провести черту между антирелигиозными и антиисламскими убеждениями. Так, например, Поли Тойнби пишет в газете «The Guardian»: «Да, я исламофоб, но я также христианофоб и юдофоб»[223]. Как говорит Холидей, ключевое явление, которое должно быть изучено, – это вражда к исламу, которая проявляется к этнической и религиозной идентичности, а не к религиозным догмам и принципам[224]. Исходя из модели Runnymede Trust, можно сказать, что «средство не подходит теории»[225].

Если принять во внимание исламофобию саму по себе, становится очевидно, что то средство, которое мы собирается определить и разъяснить, не соответствует теории и лишено всякого предубеждения. Несмотря на способность дать определение событиям и проявлениям того, что условно можно исламофобией, «нет обязательных причин для таких нападок», как об этом сказано в докладе Европейского центра по мониторингу проявлений расизма и ксенофобии. Возможно, исламофобия – это «двигатель», который составляет их основу[226]. Поэтому то, что мы, на наш взгляд, знаем об исламофобии, не может представить разъяснений о том, почему совершаются мстительные, исламофобские действия, или почему существует такое явление? В итоге мы пытаемся определить место того, чего, возможно, мы не знаем в достаточной мере. И доклад Европейского центра по мониторингу проявлений расизма и ксенофобии на эту тему не снимает всех вопросов. В нем говорится: «Этот термин не разъясняет в положительном или отрицательном свете те вопросы и тенденции, которые возникли вследствие событий 11 сентября 2001 г. Один комментарий сам по себе не может полностью разъяснить все те события, которые случились вследствие известного происшествия. Но это может повлиять на формирование некого видения конкретного явления, поддающегося определению»[227].

Поэтому самое главное, с чем мы здесь сталкиваемся, – это логичное и аргументированное заключение о вышеупомянутом докладе, который посвящен «конкретному явлению, поддающемуся определению»[228]. По сравнению с докладом «Раннимид Траст», этот доклад отделяет «общие темы и тенденции» от того, что считается исламофобией, и не делает выводов о том, каковы образы или проявления этого «конкретного явления, поддающегося определению», и о том, каковы его составляющие.