Человек всегда думает, что собственная мать будет рада увидеть его, особенно если он отсутствовал несколько дней. Тем более если его поездка сопряжена с опасностью. Ведь ясно было, что Балаш едет на войну, которая не шутит. Пуля входит без разрешения, не спрашивая, кто ты: солдат, федай, простой журналист или диктор радио… Но мать Балаша повела себя иначе. Когда она увидела Балаша или почувствовала, почуяла, что это он пришел, – словом, когда она открыла ему дверь, лицо ее вместо радости выразило скорбь. Она сузила свои практически ослепшие глаза и спросила: «Ты, Балаш?!» – причем спросила таким тоном, будто ожидала увидеть кого угодно, только не его. И он пришел в замешательство: что случилось, что это за встреча матери и сына?

– Да, мама! – ответил он.

И подумал: неужели ей пришло известие о том, что с ним случилось что-то страшное – в дороге или в Миане, Кафеланкухе, в Кызкалеси, – поэтому она не верит, что он пришел живой? Он хотел спросить это у нее, но не успел.

Мать быстро открыла дверь и, схватив его за руку, втащила во двор дома и зашептала:

– Что ты здесь делаешь, сын?

И опять Балаш не понял, почему она шепчет, и подумал, что неожиданно вернулся отец и что мать не хочет, чтобы между ними, как часто бывало, возник политический спор. И она бы оказалась меж двух огней. И ей ничего бы не оставалось, только плакать при этом, а ведь при ее глазах плакать… Но в доме было тихо, никого не видно, кроме матери, которая торопливо ввела сына внутрь.

– Никто не заметил, как ты вошел?

Балаш улыбнулся.

– Вижу, мама, как ты боишься его. Не беспокойся, матушка! Вороньё отцу не донесет. Ты думаешь, ты думаешь, отец не знает, что, когда его нет, я прихожу навестить тебя? Несомненно, знает. Только виду не подает.

Мать своими костлявыми дрожащими руками плотно закрыла дверь комнаты. Она чего-то боялась.

– Так ты не знаешь, что делается в городе? – спросила она. – Когда ты приехал?

– Только что, – ответил Балаш. – Был в своем доме, никто мне не открыл. Не знаю, куда делась Мадине.

– Уехала к кому-нибудь из родственников.

– Зачем? – Балаш удивился. – Обычно она так не поступала.

– Затем, что к ней уже приходили, – ответила мать. – Искали тебя!

Вот тут Балаш встревожился. Почему это за ним приходили к его жене? Жалобы есть на него или имеет какой-либо долг перед народом?

– Мама, скажи толком: что случилось? Ты так говоришь, что у меня плохое предчувствие.

– Теперь я вижу, что ты не в курсе, – сказала мать. – Ты знаешь, что в городе творится? Всё поменялось! Хватают партийных. Объявили, что убивать их – угодно Аллаху.

Балаш опешил.

– Это кто же хватает? Кто объявил?

– Откуда я знаю, сынок?

– А власти? Не пресекают такие действия?

– Какие власти? Они все убегают! Пишевари, говорят, в Джульфе перешел границу на советскую территорию, а Бирия сегодня избили толпы. Напали на его автомобиль, и ему с трудом удалось спастись и найти убежище в советской больнице.

У Балаша ноги подкосились. Что тут творилось за время его отсутствия? Что за истории мать рассказывает? Наверняка отец ее так настроил, он ведь с утра до вечера честит и ругает партию и считает членов партии грязными существами.

– Успокойся, матушка, – сказал Балаш. – Не может быть, чтобы положение было настолько плохим. Центральные власти даже до Миане не дошли, а что говорить о Тебризе!

– Не дошли, но ведь дойдут! – мать успокаиваться не собиралась. – Тут расстояние всего ничего, за два часа дойдут до Тебриза и всё захватят.

И она своими дрожащими руками, причем с такой силой, которой Балаш никогда не предполагал в ней, схватила его за руки.

– Сын, ты должен бежать! Куда только можешь, но ты должен скрыться! Иначе за тобой придут.

Балаш всё еще пытался улыбаться.

– Не беспокойся, мама, говорю же! Я ведь не ответственный работник, я просто диктор радио и журналист. Допустим даже, центральные войска войдут в Тебриз. Что дальше? Меня это не коснется. Я не занимал официальных должностей. Оружия у меня не было, федаем я не был, даже в митингах не участвовал.

И вот тут мама разрыдалась. Внезапно, неожиданно.

– Тебя убьют, клянусь Аллахом! Вчера-позавчера здесь такое творилось – ты не поверишь. Людей привязывали к лошадям и к машинами и таскали по улицам. Убили многих. Достаточно, чтобы пальцем показали: он федаин. И кричат: хватай его! И ему конец. Не разбирают, тигр ты или заяц. Хватают и убивают самым мучительным образом или избивают. А тебя ведь многие знают. Голос твой слышали.

Балаш задумался. Пока он еще не совсем этому верил.

– Да кто это? – спросил он. – Кто это всё делает?

– Откуда мне знать, сынок!

Балаш встревожился за отца. Не приведи Аллах, и отец пострадает в этой неразберихе. Но мать это отвергла:

– За него не бойся! Все знают, что он боролся с партийными.

Балаш решил, что, действительно, дело плохо. Не до той степени, конечно, как мать думает, но следовало в любом случае отсюда уйти и разыскать жену и сына. Когда он собрался уходить, мать достала из сундука сверточек.

– Вот это возьми!

– Что это, мама?

– Деньги!

– Денег мне хватит.

– Нет, возьми! Они тебе понадобятся. Один Аллах знает, что тебя ждет.

Он знал, что мать долгие годы по грошу копила сбережения. И теперь он заберет их все? Не хотелось. Но и она не сдавалась, и Балаш все-таки взял деньги, тогда мать кинулась в другую комнату и вернулась с Кораном. Подняла его над головой.

– Поручаю тебя этой священной книге. Да сохранит она тебя везде, инша Аллах!

Поцеловав Коран, Балаш, по традиции, прошел под ним, потом смотрел, не отрываясь, в морщинистое лицо матери, которая всё наставляла его, и столько тревоги было в ее лице и голосе!

– Ни к кому из родных не ходи! Особенно к сестрам. Везде тебя могут ждать. Везде!

Пора было расставаться. Мать дрожала. Балаш первый раз в жизни сжал ее в объятиях. Обнял ее хрупкое тело и вдохнул запах хны от ее волос, поцеловал ее. Он понял, как сильно он ее любит, и ужаснулся тому, что не будет больше случая проявить любовь, ведь это могло стать их последней встречей… Что и произошло.

Мать, намой взгляд, это словно бы воробушек, вечно шумит и суетится, обустраивая жилье на стене или на дереве, и не видишь ты его, а замечаешь отсутствие лишь тогда, когда он и вправду исчез, испарился, умер.

Балаш чувствовал, что больше он не увидит мать.

– Прости меня, мама! – сказал он. – Прости, если что было не так… Если можешь, конечно. Я знаю, что ты со мной намучалась… Может, мы больше не увидимся…

Мать всё так же дрожала и беззвучно плакала, и Балаш добавил:

– Только ты не плачь, ради Аллаха! Если это последняя встреча, то я не хочу запомнить твои слезы.

Неприятное чувство появилось: глупее этого ничего нельзя было представить.

Но, когда он вышел на улицу и потом на проспект, все чувства вытеснил страх. Украдкой Балаш всё время осматривался – но нет, никто не шел за ним. Никто на него не смотрел, и, казалось, дела не были столь уж плохи. Может, мама ошибается? Преувеличивает? Может, материнская любовь заставила ее сгустить краски? Он немного приободрился. Нужно все-таки выяснить, как обстоят дела. И Балаш направился на радио: это было ближе всего. Дошел без происшествий, разве что самолет пролетел над городом и сбросил листовки, но это он видел и в других городах. Беспокоиться не о чем!

Вот и вход в радиокомитет. Охранник сидит на своем месте. С обычным бодрым видом. Единственная разница в том, что он ответил на приветствие Балаша с каким-то удивлением и после – задумался. Ну что ж, у нас свободная республика, в ней разрешена Демократическая партия Азербайджана, и уж, во всяком случае, разрешено людям задумываться о том, о чем они сами хотят. И никто им этого не может запретить – разве что удивиться их удивлению…

Во дворе радиокомитета тоже всё по-прежнему… И он вошел в само здание. Но за ним еще не закрылась дверь, как со двора его окликнули:

– Ада, сафи, бурда на пух иирсан?[21]

Окрик показался Балашу хоть и грубым, но не угрожающим. Обернувшись, он узнал коллегу. Должность его называлась «работник секретариата», а имени Балаш никогда не мог запомнить. Балаш хотел к нему подойти, но тот словно бы испугался его. И Балаш был вынужден стоять на одном месте. Он понял, что, действительно, что-то произошло, что-то изменилось. Спросил с тревогой:

– Что случилось? Радио закрыто?

– Нет!.. – ответил собеседник.

– Почему же вы так со мной разговариваете?

– Потому что все скрылись. Чашм-Азар ушел в подполье.

– Серьезно?

Собеседник его кивнул, и Балаш понял, что дальше сомневаться в чем-либо уже нельзя. Всё было именно так плохо, как говорила мать. Что же ему теперь делать? Он стоял, словно придавленный неподъемной тяжестью. Коллега сказал:

– Думаю, вам нужно как можно скорее уходить отсюда и не оглядываться!

И Балаш пошел прочь. Но все-таки спросил:

– А как газета? Что в редакции «Азербайджана»?

– Не знаю! – тот холодно ответил, как отрезал, и уже больше на Балаша не смотрел.

Голова кружилась. Всё развалилось, рассыпалось с невероятной скоростью. Куда бы он ни явился, всюду он видел, что еще до него туда пришел распад. От Миане до Кафеланкуха, от Кызылузена до отрогов Бозгуша. Везде и всюду царствовала разруха. Кроме разрухи, ничего нигде не было. Словно под палящим солнцем таяли глыбы льда – со скоростью, хорошо заметной для глаза. «Что происходит?» – один вопрос стучал в висках.

Газета была его последней надеждой. Управляющего газетой, Шамса, он вовсе не ожидал увидеть. Шамса и в обычное время застать в газете было невозможно, постоянно он был где-то или в разъездах, или на совещаниях. Если кого-то можно было надеяться увидеть, то, наверное, главного редактора. И всё время не оставляла мысль о том, где же его жена и ребенок. Сколько еще нужно выждать и может ли он еще раз зайти домой или это слишком опасно? Может быть, ему как раз очень повезло в том, что его не было в эти дни в Тебризе? Обо всем этом он раздумывал по дороге в газету..

В редакции царило запустение. В его рабочей комнате, как и в кабинете Дузгуна, всё было разгромлено. Мебели не было вообще: ни стульев, ни столов. Такое впечатление, что всё мало-мальски ценное из редакции вынесли. Повсюду на полу валялись номера газеты. Он подобрал последний, с фотографией Бирии, на которой был след чьей-то подошвы. Под фотографией была напечатана речь Бирии, само же фото изображало бывшего вождя перед зданием ЦК партии, на улице Саттар-хана.

Балаш заглянул в другие кабинеты: мебели не было нигде. Застекленный портрет Ленина был со стены сброшен на пол, и стекло разбито на осколки. Всюду отпечатки следов… Что тут происходило? Редакцию разграбили, а что Дузгун и другие – их схватили? И что ему теперь делать?

Он привалился к стене и медленно сполз по ней спиной, сел на пол. Ничего нет хуже неизвестности, ничего! Человек понимает это тогда лишь, когда оказывается в положении крайнего бессилия, отрезанности ото всего и ото всех; в таком состоянии – точно как утопающий хватается за соломинку – человек будет правдами и неправдами добывать хоть какое-то известие о своих близких или им попытается передать весточку о себе. Иногда это получается, иногда нет. Балаш чувствовал, что у него может не получиться. Что случилось с женой и сыном? Он не знал. Где они вообще, знают ли они, что он вернулся? А что с его коллегами? Что значит «Чашм-Азар ушел в подполье» – куда именно? Где главный редактор и его учитель – Дузгун? Как узнать что-нибудь о них? К тому же в тех условиях, когда сама жизнь Балаша, похоже, под угрозой, он не может разгуливать по улицам. Так что же делать?

– А я знал, что ты придешь!

Балаш вздрогнул. Обернулся на звук голоса неслышно подошедшего человека. Это был Уршан, старик-наборщик. Как же обрадовался ему Балаш! Тот словно весь мир ему подарил. И вмиг словно забылись все беды, и Балаш бросился навстречу старику.

– Что тут было, Уршан?

– Сам видишь! Всё утащили или разломали.

– Да кто это сделал?

– Не знаю я, кто они. Говорили, что они «народ», но я не думаю, что все они были народом.

– А где учитель Дузгун?

– Бежал.

– Куда?

– В Джульфу. Сейчас, наверное, уже на советской земле.

– Не может быть?!

Чем больше Балаш узнавал, тем лучше понимал, что ничего не понимает. Положение намного хуже того, что можно себе представить.

– Подумать только, – пробормотал он.

Он задумался, что ему следует делать? На помощь или совет Дузгуна он как раз и надеялся, а теперь? Он посмотрел на старика, и тот словно вспомнил что-то. Вытащил из кармана сложенную бумажку.

– Вот, это тебе.

– Что это?

– Учитель Дузгун оставил. Сказал, отдать тебе. Он знал, что ты придешь.

Балаш торопливо разворачивал и читал записку. У него сердце екнуло. Что ему пишет учитель? Там был один только адрес, адрес дома. И всё!

– Что это, Уршан?

– Туда спрятали твоих жену и сына. Учитель Дузгун распорядился.

– Ага! – Балаш невольно подскочил от радости.

– Но туда вам сейчас нельзя, – продолжал Уршан, – нужно подождать, пока всё затихнет.

Балаш вздохнул. Когда твоему ребенку два года, это радость такая, с которой ничто не сравнится. Достаточно час поиграть с ним, и все беды и горести мира забудутся, как не бывало. А сейчас как раз был момент, когда Балашу очень помогло бы общение с сыном. Увидеть его было невозможно, и это было очень больно. Невыносимо! Но делать нечего: приходилось ждать. Не мог же он их поставить под угрозу.

– Из газеты все ушли? – спросил он Уршана.

– Все! Кто по домам, а кто и подальше. Господин Шаме, я слышал, направился к границе. Давно его не видно. Я не видел.

– Аты почему остался?

– А до меня, старика, никому дела нет. Кому я мешаю? Да и идти мне некуда.

– Ты не боишься?

– Нет. Они редакцию разгромили, и дело с концом. Всё вынесли – больше нечего тащить отсюда. И не думаю я, что скоро они вернутся сюда. А я в своей каморке внизу живу и жду, пока объявится хозяин здания и либо выгонит меня, либо оставит. И ты, если пойти некуда, живи тут, наверху! Если кто-то придет за тобой, успеешь в окно выпрыгнуть и бежать. А я посторонних-то не пускаю, я пошумлю тебе снизу, чтобы тебя врасплох не застали. Ты не смотри, что я старый! У меня еще глаз острый, да и всё остальное в порядке, я и тебя видел, когда ты заходил. Но не хотел сразу у входа останавливать.

Балаш согласился остаться здесь. Уршан как бы извинялся за учиненный разгром.

– Правда, стекол не осталось совсем, все повыбили. Здесь тебе будет неуютно. Но что делать? Боюсь, если у меня внизу будешь, тебя арестуют.

Балаш ответил, что здесь ему будет прекрасно. Да так оно и было! Некуда ему было больше податься, а холод как-нибудь вытерпит.

Они договорились, что Уршан будет приносить ему еду Денег Балаш даст, и тот будет покупать или готовить. Он стал настоящим спасителем Балаша, причем именно тогда, когда казалось, что и выхода нет. Если бы не Уршан, Балаш таскался бы по улицам до тех пор, пока не обессилел бы, и тогда его бы схватили.

Ему, конечно, было неловко перед стариком: он вообще никогда не думал, что Уршан такой порядочный! Несколько раз прочтя адрес, он заучил его наизусть и отдал бумажку Уршану.

– Можешь мне услугу оказать?

– Если мне по силам будет…

Балаш вручил ему материнский сверточек с деньгами.

– Можешь отнести это моей жене и сыну? Это и им на расходы, и хочу, чтобы знали, что я вернулся.

– Отнесу, – сказал Уршан, взяв деньги. – Будь спокоен! Если еще что надо – скажи.

– Еще одна просьба будет на завтра. Буду благодарен, если бы ты смог пойти к моим родителям и сказать им, что и я, и моя семья в безопасности. Только не говори, где мы. Ни про меня, ни про мою семью.

– Всё сделаю, не беспокойся… – ответил Уршан.

Балаш от всей души обнял старика и расцеловал.