Его не убили ни люди в штатском, ни военные. Его убило то самое, что должно было его защитить: ружье. Ружье – защита его души; душа – то самое, что осталось там, у ручья, а может быть, то, что там исчезло, или то, что там вышло вон, или то, что там было профукано, а может быть, то, что там было казнено во устрашение другим, или то, что в этом месте животные разорвали на куски и кусочки, и каждый кусочек утащили куда-то – к ручью, в свою нору, в свой тупик… Так что запросто и не найдешь; так что, когда прибыл долговязый сержант, чтобы запротоколировать факт исчезновения, или происшествия, или убийства, или, в конце концов, несчастного случая, трагедии, – запротоколировать, не сходя с лошади, – то он сказал: ничего же от него не осталось! Он словно обижен был тем, что беглеца убил не он, а другие, еще до него. А кто разрешил? Ошибку совершили!

Этот ручей был тот самый ручей, на который набрел заблудившийся Балаш, и спешился с лошади, и положил ружье на землю, а спящего ребенка уложил чуть в стороне, и хотел набрать воды и вскипятить чаю, и немного посмотреть на своего дорогого, поцеловать свое сокровище и вдохнуть его запах, ведь он же любил его, как мы любим двухлетних детей, когда они просто лепечут и говорят «па» или «ба», и думаешь: наверное, он хотел сказать «папа», и так приятно, и так ты любишь его… А убийца его был охотник, хотя он и не был охотником на людей, и я не думаю, что из-за убийства одного человека уже можно давать такую кличку или помещать в такую категорию… Он был охотником на животных, и наверняка он просто один раз поддался искушению и сказал сам себе или подумал: а какая разница? Дичь есть дичь, и нужно стрелять. Тем более такая дичь, у которой есть ружье для охоты, а он его по-дурацки отложил в сторону, не зная, что на холме, чуть повыше, притаился другой человек и наблюдает за ним, и хотя вначале не имел такого умысла, но потом этот – злой – умысел у него возник, а поскольку он был человек крайне глупый, то и рассудил просто: раз беглец, надо убить, а о ребенке не подумал. Ребенок, который брошен там, чуть подальше, и окажется в конце концов как бельмо в глазу. Волею судеб. Но вначале-то он на ружье только позарился. И вот, тихонько-тихонько. Крадучись, на цыпочках… Шажок за шажком. Бесшумно! Он ведь сам был охотник. Он знал, как пользоваться ружьем, как хорошо его иметь под рукой на всякий случай и для уверенности. А тот, второй, не знал, не видел. Потому, когда вернулся и увидел ружье в руках другого человека, то пошел прямо на него, чтобы выхватить ружье, отобрать, вернуть себе. И не обратил никакого внимания, что тот ему кричит – угрожает: не подходи, буду стрелять. Потому что думал: не выстрелит, не убьет его, не сможет, не сработает что-то. Не успеет, не решится, наконец… А тот выстрелил. Нажал на курок и выстрелил. Может, кровь вскипела в нем, мгновенное решение, а может, бездумно это сделал. Чтобы потом присесть и задуматься: а что же делать теперь, что можно сделать с ними со всеми? Спрятать ружье, коня отпустить? – не нужны они ему стали – лучше ему остаться тем же бродягой, каким он был; он был таковым и может таковым остаться, только в этот уж раз не возле реки Кызылузен и города Миане, а возле реки Балыклы и города Ардебиль. Плохое сделал и в плохом месте…

Но давайте закончим эту главку, иначе, боюсь, я совсем вас запутаю, читатель…

Что было, то и было.