Он связал вместе рюкзак и тюк с одеялами и перекинул их через спину коня, как обычно перекидывают торбы. И заряженный карабин приторочил к седлу Амир-Хусейна он закутал во всё, что только было теплого, потом подвел лошадь к скале, сел в седло, и они тронулись.
«Летняя» дорога оказалась гораздо хуже того, что он мог бы предположить. До развилки они добрались уже на закате и начали подъем в гору. Фактически это оказалась звериная узкая тропа, к тому же очень извилистая. Уже на небольшой высоте поднялся сильный ветер, который, по мере их подъема, превратился в ураган. Всё, что только возможно, этот ураган срывал с места и уносил, и откуда-то замело, хотя снегопада не было. Снег хлестал по лицу, руки же так закоченели, что Балаш совершенно не чувствовал пальцев. Он так замотал голову Амир-Хусейна одеялом, что не знал, может ли ребенок дышать. Но иного выхода не было: ведь ураганный ветер безжалостно сек снегом, и невозможно было разглядеть тропу, которой, можно сказать, вообще не было, ибо осенние дожди или прошлогодние потоки от тающих снегов размыли её и уничтожили. И вскоре Балаш был вынужден спешиться и идти, держась за хвост лошади: ветер просто сдувал с седла, и глаза ничего не могли разглядеть, а если что-то и видели, то это не была тропа, потому что таковая отсутствовала. Балаша направляла лошадь, а не наоборот. Но даже то, что они двигались, не помешало их обледенению. Так они шли час, борясь с ветром, сгибаясь под ударами бури, трясясь от холода, ничего не видя… Наконец Балаш понял, что сейчас упадет. Конец пути, и всё! И никто не поймет, что именно их убило на этом месте. Просто найдя их, констатируют смерть… Жаль, сто раз жаль!
…Но нет, он не мог кончить жизнь таким образом, после всех трудов и мучений. И хотя сон казался успокаивающим, и хотя этот сон смывал все горести и уносил их куда-то, словно потоком вод, и хотя покой казался столь сладостным и столь привлекательным, и хотя он давал расслабление, и спасал, и казался таким облегчением… Он умирал… В то же время Балаш не переставал понимать то, что к нему подошла смерть, а не сон, и что следует ее отогнать любой ценой, причем не ради себя самого. Для него-то самого, быть может, лучшим решением было бы лечь под скалу, сказать: наконец, вот я упокоился – и упокоиться, точно как тот нищий из легенды, который попросил денег у известного поэта и мистика, а тот ответил, что не имеет или не даст, и нищий ему сказал: если душа твоя так привязана к деньгам, как же ты расстанешься с ней? А тот его спросил: а сам ты как хотел бы отдать свою душу? И нищий лег и вытянулся, и раньше чем закрыть глаза, сказал: вот так, – и отдал душу совсем легко… Да! Да… Но как же его сын?! Ребенок-то в чем провинился? Он почему должен страдать? Он – единственная надежда Балаша…
И вдруг Балаш пришел в себя. Он открыл глаза. Повертел головой, осматриваясь. И чуть поднял голову. А потом чуть опустил ее. И немного встревожился. И немного изумился всему происходящему. И негромко застонал. И слегка испугался. И очень сильно задрожал…
Он поднял глаза к небу. Там наверху просветлело, и он подумал, что, наверное, вышла луна, хотя из-за метели нельзя было ее разглядеть. Но луна была. Балаш уверен был, что была, и он возопил:
– О Аллах! О Всевышний, помоги мне! Не дай мне умереть здесь! Не дай, прошу!
И он еще не кончил кричать, как ему показалось, что что-то произошло с его ногами, словно кто-то заставил их двигаться, оживил их. И он подумал: быть может, это результат его громкой мольбы, а может быть, они все-таки уже спускаются с горы, как знать…
Позже – в протяжении следующего дня – Балаш, сколько ни думал, не мог понять, как он перевалил через гору, да еще «летним» путем! Он не помнил ни того, как он шел, ни самого пути, словно вообще не видел его. Ни следов ног, ни тропы, ни вешки какой-нибудь, ничего, ничего вообще не было! Тем не менее он прошел перевал, они прошли его, и лишь потом он испугался, лишь потом он увидел возможность испугаться, и хотя он не был храбрецом, но он вспомнил, как где-то читал – кажется, это были слова Наполеона, – что есть три вида людей: одни трусят до начала дела, вторые – во время его, и третьи трусят после дела; первые две категории, особенно самая первая, – трусы, третья – храбрецы. Сам-то Балаш, пожалуй, видел в себе и в людях прежде всего дерзость, которая порой приближается к глупости (или должна приближаться к ней), а не к храбрости. И его отец говорил, что знает один тип дерзости, больше похожий на глупость, чем на мужество, и это – профессия журналиста, пропади она пропадом; с другой стороны, отец рассказывал и о некоторых эпизодах из казни девятнадцати офицеров, о которых, конечно, нельзя сказать: пропади они все пропадом, – но и их поведение: это пение военных песен, и шутки, и скандирование лозунгов, и команды «смирно», – то, как они шли навстречу смерти в тот морозный и снежный день, – всё это было трагедией, ужасом, всё это было…
Спускаясь вниз, Балаш знал, что теплее стать не могло, что продолжалась всё та же ночь конца осени или начала зимы, и все-таки ему показалось, что холод не так силен. Теперь, когда разум к нему вернулся, а глаза немного приоткрылись, он в свете ночной луны оглядел окрестности. Не было видно пути, не было слышно никаких звуков – допустим, шума воды. Фактически он был уверен, что они заблудились и что ему предстоит еще долго блуждать. Вместе с тем нужно было бы найти какое-то местечко, чтобы провести там ночь.
Он вновь сел на коня и вскоре почувствовал, что тело его мерзнет: мороз вернулся. Но они перевалили через хребет, и уже одно сознание этого давало ему силы. И они шли и шли вперед, и луна поднималась всё выше и выше, и вот на одном из взгорий стало заметно какое-то черное пятнышко. На скалу оно вроде бы не похоже было. Это было что-то другое. Балаш свернул в ту сторону и, подъехав поближе, понял, что это шиитская гробница. Может, та самая, на которую ссылались отступавшие из Зенджана федаины, когда их встретил полковник Газьян, – и вот этим самым святым они и клялись, забыв о том, что полковник был когда-то членом компартии, а теперь был членом Демпартии Азербайджана, и в любом случае ему не могло понравиться упоминание Бога или пророка, уж не говоря об этом местночтимом и никому не известном святом. Они-то старались показать свою искренность… Мавзолей был столь крохотным, что внутри него едва можно было повернуться, чтобы совершить намаз. Омовение следовало проводить без воды[37], и в конце этого намаза Балаша вдруг разобрал смех: он вспомнил, что он ведь беглец, а беглец — это не кто иной, как партийный. А партийный – это не кто иной, как демократ, а демократ – это не кто иной, как коммунист, а коммунист – это тот, кто говорит, что Бога нет.
– А я – кто? Если бы я знал!
Удивительную игру играло время!
Стекло в окошечке мавзолея было разбито, в висящем на гвозде фонаре не было керосина. В темноте Балаш прижал к груди сына и старался ни о чем, кроме него, не думать, и когда они легли, то не было иного места – только лечь на могилу и прижаться к надгробию.
И было то, что было…