Отец сказал, что по-прежнему не сумел организовать бегство Балашу, хотя и очень старался. День и ночь он бился над этим и узнал, что в Тебризе есть организация под названием Комитет спасения или Общество спасения, она помогает людям уйти за границу или в подполье. Может быть, они смогут помочь уехать из страны Балашу и его жене. Связаться, однако, с этим Комитетом было практически невозможно, особенно для отца. Его сразу заподозрят: ведь военный, «тюремщик»! Кто мог поверить, что верный режиму офицер, первый критик Демпартии, который выгнал сына из дома на мороз, с женой и маленьким ребенком, лишь за то, что сын сотрудничал с партией… что этот человек теперь ищет контактов с партией не для их ареста, но во избежание ареста, не для того чтобы помочь властям, но чтобы они помогли против властей… Нет, никто этому не поверит, никогда!

Напрямую отец с ними отчаялся связаться. Не выходить же, в самом деле, на улицу, чтобы крикнуть: «Здравствуйте! Я – ладан, как мне найти черта?» Все бегом от него побегут…

Отец сказал, что если как-то и можно связаться, то только через заключенных в тюрьме. Заключенные сами стараются наладить такие контакты, так, может быть, они и помогут отцу насчет Балаша…

Но Балаш обдумывал другой вопрос. Ум его был занят проблемой: когда именно и почему с отцом произошло это удивительное изменение? Что стало главной причиной, заставляющей отца рисковать собой ради того, кто недавно был его врагом, кто, по убеждению отца, не имел никаких убеждений, а лишь шел туда, куда шло всё стадо… Неужели мать его на это подвигла? Неужели все эти его усилия лишь ради нее? Но ведь он, кажется, по-прежнему говорит матери, что не знает, где Балаш? Тогда в чем же дело? Балаш думал и думал – и приходил всё время к той же самой сцене расстрела офицеров, чьи муки отец описал в столь мельчайших деталях, – может быть, чтобы припугнуть Балаша, или предостеречь его, или подготовить его… Описал последние мгновения их жизни и то, как пули разрывают черепные коробки, раскалывают их, расщепляют, выбивают глаз, при этом, возможно, и не убивая человека, так что его второй глаз моргает и моргает, а рот всё еще пытается произнести что-то, мол, «надо было в сердце», но из него выходит лишь кровь и нечленораздельный звук «се… се…», вместо слова «сердце»… Балаш видел, как дрожали при этом руки отца. Может быть, потому, что он собственного сына представил или вообразил в таком же положении. Но, кстати, Балаш не был военным, и, если его решат казнить, – что тоже не было для него очевидным, – то это будет не через расстрел, а через виселицу, а может, на улице человек в штатском пырнет его ножом в живот… Так почему же тогда отец всё это… Балаш думал, что все-таки причина в этой сцене расстрела, и точка. Хотя он уже сам стал отцом и день и ночь помнил о своем ребеночке и так хотел бы своего двухлетка сжать в объятиях и кончиком своего носа пощекотать его губки или своей щетиной его в шутку уколоть, напугать, рассмешить, наконец, – но он не осознал еще себя отцом до той степени, чтобы понять, на что только ни способны идти отцы ради своих детей, какой только труд, какую опасность ни возьмут на себя, вплоть до способности резко изменить собственную жизнь и сделать то, что еще недавно и представить не мог, то, что…

…Итак, отец пришел к выводу, что с Комитетом спасения нужно связаться через тюрьму, причем сделать это нужно было срочно. Но Балаш вообще отказывался верить, что это возможно. Вот так, запросто?! Но ведь это – организация, да еще подпольная, она принимает жесткие меры предосторожности…

Балаш дал отцу адрес Мадине, но предупредил: ни в коем случае не брать ее к себе домой. Лучше ей оставаться там, где она сейчас, а отцу лучше вообще с ней не видеться, чтобы, кстати, не обнадеживать ее напрасными – по мнению Балаша – надеждами на бегство. Ничего, кроме волнений, от этого не произойдет…

Однако, вопреки скептицизму Балаша, еще через два вечера отец пришел и рассказал, что всё ему удалось! Каким же образом? Отец рассказал, что знаменитый Эмран дал ему адрес одного из членов Комитета, и отец пошел к нему домой, прямо в военной форме – так ему было удобнее передвигаться по городу, – и раскрыл ему всё прямо и без утайки. Признался в том, как он вначале не любил партию и партийных, как считал, что нельзя стоять на чужих ногах и что можно вскочить на чужого коня, но он тебя быстро сбросит; как он считал демократическое движение безмозглым, а его лидеров – беспомощно глядящими в рот Багирову, этому, в свою очередь, жалкому человечку; о том, что он, к сожалению, не стал соратником своего сына, а сын его – тот самый, который вел программу на радио, а также писал статьи в газете «Азербайджан» – пропади она пропадом, по мнению отца; да, в общем-то, примерно так с ней и произошло… В итоге сейчас очень нужна помощь – за любую цену!

– И они согласились?

– Да! – ответил отец.

Балаш был в полном недоумении:

– Как же они тебя не заподозрили? И зачем Эмрану делать это для меня и для тебя? Ему какая выгода? Из ничего ведь и выйдет ничего. По-моему, они от тебя отделались.

– А ты в это не вникай! – посоветовал отец. – Твоя задача быть готовым к определенному часу, который я тебе назову.

– А Мадине ты рассказал об этом? – спросил Балаш.

– Пока нет, – отец задумался. – А зачем вообще предупреждать об этом Мадине? В свое время, конечно, скажем ей. Естественно, она должна узнать, что ты уехал, – тогда ей, кстати, и скрываться уже не нужно будет.

– Но послушай, отец, – сказал Балаш. – Если я уеду, это ведь уже без возврата. Я же не могу бросить здесь жену и ребенка, поступив подобно тем, кого ты называешь трусливыми зайцами.

Отец вновь задумался. Он долго молчал, потом поднял голову.

– Тогда план меняется! – отец решил согласиться с Балашем без долгой болтовни. – Но тебе придется чуть больше ждать. Я Комитету о жене и ребенке ничего не говорил.

Отец так уверенно держался, что Балаш в очередной раз поразился. Словно отец наперед знал, что решит Комитет.

– Но как тебе всё это удается, отец?

Тот ушел от прямого ответа:

– Думаешь, патент на глупость выдали только тебе?

Да, это был всё тот же, прежний отец: самоуверенный и резкий в выражениях.

– Нет, но серьезно: я хочу понять, откуда в тебе все эти силы?

– В свое время поймешь.

– В свое время? Но сейчас, по-моему, и есть то самое время. Я ведь должен знать, что именно ты делаешь и как договариваешься.

Отец – с его блестящими глазами и вислыми усами – был сейчас похож на Саттар-хана.

– Времена, гляжу, и впрямь меняются, – сказал он. – Раньше только сыновья должны были давать отчет отцам, теперь – отцы сыновьям.

Но Балаш не сдавался.

– Клянусь тебе, отец: я никуда не поеду, пока ты мне не расскажешь всю правду!

– А с каких это пор тебя правда интересует? Когда ты на нее оглядывался?

– То есть как?! А чем же я всё это время занимался?!

В общем, отец вынужден был во всем раскрыться Балашу, хотя ему явно сделать это было тяжело, даже очень тяжело.

– Мы заключили взаимовыгодную сделку, – сказал отец.

– С кем?

– И с Эмраном, и с Комитетом спасения!

– То есть как? Ты деньги даешь?

– Нет! Зачем деньги человеку, ожидающему смертной казни?

– Эмран ожидает смертной казни, это понятно. Но Комитет? Ведь у них наверняка в деньгах есть нужда, вызволять столько народа!

Отец усмехнулся.

– Нет, денежных сделок я ни с кем не заключал.

– А тогда какие же?

– Мы договорились, что я им оказываю услугу, а они мне!

– Их услуга понятна, а твоя в чем?

– Моя роль в том, что я обеспечиваю побег Эмрану. Это же было и условием, которое Эмран мне выставил. Они это приняли, уж не знаю, почему. Может, ради уверенности в моих добрых намерениях. А может быть, этот Эмран – действительно важная фигура, я ведь не знаю. Может, для них в принципе освободить человека имеет смысл, а может быть… Ведь они и тебя хорошо знали. Хотя я уверен, что, если бы не моя помощь Эмрану, они бы мне не поверили и ничем бы тебе не помогли.

Балаш, вместо того чтобы обрадоваться, сильно расстроился.

– Но как ты мог принять эти условия?! Как ты обеспечишь побег Эмрану? И если сможешь, то ведь тебя они не оставят в покое? К стенке ведь тебя поставят?

Отец достал сигарету. Отвернулся от окна, чтобы с улицы не заметили вспышку, и чиркнул спичкой. Коробок его был производства Тебризской спичечной фабрики, где Балаш однажды был, писал статью о рабочих фабрики для газеты. Отец затянулся и заговорил таким звучным голосом, что Балаш подумал: отец мог бы быть даже лучшим диктором, чем он!

– Плешивый, шапку потеряв, уже не боится насмешек, – сказал отец. – Как они мне могут отомстить? Во-первых, надо будет доказать, что побег – моё дело. Во-вторых, даже если это установят, можно списать на небрежность. За небрежность – взыскание, выговор, ну, в самом крайнем случае небольшой тюремный срок. Они ведь сами понимают, что в нынешних условиях побеги неизбежны. Тюрьмы устроили везде, настоящей охраны нет. Нет возможности ее организовать. Поэтому очевидно, что ожидающий исполнения смертного приговора пойдет на любой риск ради побега.

Балаш не понимал, говорит ли отец всё это для успокоения его или всё и на самом деле так обстоит. В любом случае Балашу пришлось согласиться с планом отца и даже почувствовать стыд… Как много сделал для него отец!

Хотя время окончательного прощания еще не пришло, Балаш хотел бы сказать отцу то же самое, что он сказал при последнем расставании матери. Но, впрочем, сказать это он не мог, не получалось.

Ведь мать есть мать, а отец есть отец, и ничего тут не поделаешь.

И было то, что было…