Ружье, возможно, вещь и не столь хорошая, ибо может подтолкнуть к убийству его владельца, но вот нож – точно хорошая вещь, и без ножа на поясе и не пускайся в путь ночью – пусть даже и лунной – по глухой степи. Да еще в полном одиночестве, в возрасте семнадцати лет. Нож – хорошая вещь, особенно если это подарок близкого друга, пусть он и далеко от тебя.

И вот я уверенно шел вперед и не оглядывался и не считал, что я что-то теряю, потому что терять мне было нечего. Конечно, мне было страшно, и я вновь думал о том, какую чепуху несут те, кто утверждает: у кого ничего нет, тот не имеет и причин для страха.

Было очень холодно, однако не было ни дождя, ни снега. Лишь клочки облаков плыли по небу и иногда закрывали луну, погружая во тьму всё вокруг, а потом им как бы становилось стыдно, и они отходили, и всё вновь озарялось. И лишь тогда я вспомнил, что мое собственное имя означает «облако»[38], причем, мне кажется, никто никогда не объяснял, почему меня так назвали. Возможно, имя мне дал Миран, а может быть, Наргес. Может, просто так они назвали. Но вообще, откуда имена берутся? Нисходят с неба? Почему одного зовут Будут, а другого Хадиш? А у кого-то вообще ничего нет, даже имени? Если бы здесь был полубезумный коробейник, то он бы, наверное, сказал, что имена приносят перелетные аисты, если, конечно, им удается одолеть свой долгий путь и не пасть жертвой охотников. Сказал бы так, и зазвенели бы десятки его колокольцев, и он тронулся бы в путь и пропал навсегда, оставив после себя лишь этот звон. Тоненькие звоночки и более басовитые, слабенькие и более… И человек шагает по своему кабинету в редакции и говорит: неужели не знаешь, что остается лишь голос, даже после того, как мы исчезнем? И, может быть, если бы он не был коммунистом, он сказал бы иначе: разве не знаешь, что остается лишь Бог, даже после того, как мы исчезнем? Ведь коммунист – это тот, кто говорит, что Бога нет, а глупее ничего быть не может.

Я понял, что сам себя стараюсь обмануть этими размышлениями. Я был в степи, направлялся к Сарэйну, была ночь, и мне было страшно. И неподвижные силуэты тут и там казались мне движущимися: вот этот гонится за мной, а этот выжидает, чтобы напасть на меня, а этот… Потому-то мне и хотелось думать о чем-нибудь – о чем угодно – чтобы забыть, кто я и где.

Но я еще не ушел очень далеко, когда увидел, что одна из теней, действительно, шевелится и вроде как передвигается, следом за мной или впереди меня; и то ли я к нему приближаюсь, то ли он ко мне: в общем, мы сближались.

Я еще не испугался как следует, как он окликнул меня:

– Не бойся! Это я.

Голос был не Миранов, и всё же я предположил, что это Миран догнал меня и хочет вернуть. Но это был другой человек. Это был тот же неопасный мужчина, который бродит и ищет свою пропажу. И как же я счастлив был, что вновь вижу его! Особенно в такую ночь…

Я остановился и ждал, пока он подойдет. Сказал ему:

– Я уж думал, что больше не увижу тебя! И вот встречаемся – совпадение опять!

– А я как раз и ухожу, – ответил он.

И мы пошли плечом к плечу.

– Как интересно! – сказал я. – Я тоже ухожу. Причем навсегда.

Он взглянул на меня так, точно и не был особенно удивлен. Спросил:

– Почему хромаешь?

– Потом расскажу, – ответил я. – Хотя это и неважно уже… – Помолчав, я спросил: – А ты думаешь, это ошибка, что я ухожу?

Он как будто не слушал меня:

– А?

– Ухожу – ошибка?

– Нет! Думаю, ты повзрослел, пора тебе уйти.

Я впервые пожал ему руку.

– Благодарю!

– За что?

– За то, что приободрил.

Опять он сказал: «А!», или «Ага!», или что-то подобное. Он казался мне немного обеспокоенным.

Не знаю, почему, но мне вдруг вспомнился Миран. Как будто не было других людей.

– Миран всегда говорил мне, что сын пойдет по стопам отца.

– Тот самый, твой неродной?

– Да! Теперь я от его злобы буду свободен.

– Гляжу, ты обижен сильно.

– Обижен?! Да я сумасшедшим почти стал из-за него. Как его имя услышу, у меня в мозгу делается что-то, словно я вижу убийцу моего отца. Он заставлял меня ругать меня самого и отца. Но я отомстил ему здорово: назло поступил.

Мужчина рассмеялся. Кажется, в первый раз я видел его улыбку. Мы уже стали хорошими друзьями.

– Вот так, значит? Значит, ты уходишь с ненавистью к ним?

Я кивнул.

– Ты сказал им, куда идешь?

– Нет!

– Значит, если захотят тебя искать, не будут знать, где именно!

Я опять кивнул. Мы как раз проходили мимо люцернового поля, но мне даже смотреть в ту сторону теперь было неинтересно.

– Коли так, то не оставляй следов! – продолжал мужчина. – Исчезни бесследно. Может, будут говорить потом, что он исчез у того же ручья, возле которого его и нашли. Легенды, может, про тебя ходить будут: мол, тот голос, который он всё время слышал, и увел его с собой. Может, всю округу прочешут, отыскивая тебя, и уже потом, когда потеряют надежду, скажут: ничего от него не осталось, кроме воспоминаний. И будут во время жатвы, или пахоты, или просто проходя здесь, – если услышат какой-нибудь голос, скажут: тише! Постойте, прислушаемся! Не разговаривайте! И прислушаются в тишине, и скажут потом: нет, это не его был голос, другой. Может, птица была. И улетела.

Мне стало смешно.

– Красивые картины рисуете! – сказал я. – Вам бы поэтом быть. К нам тут захаживали сказители. Я лишь от них такие слова и слышал!

– Сказители… – пробормотал он и задумался. А потом начал читать нараспев:

– Какой хороший голос у вас! – сказал я. – Жаль только, что о грустном читали. Я люблю веселые песни.

– Ага! – сказал он. – Что ж, пороюсь в памяти и, если что веселое вспомню, прочту тебе.

Я тоже задумался о чем-то своем, и до самого Сутукилана мы шли молча. Там послышался звук водопада, и мужчина сказал:

– Тише! Послушай! О чем ты думаешь сейчас?

– О том же, о чем я вам уже говорил, – ответил я. – У меня мешается в голове. Не знаю, что вы мне сказали, а что я сам придумал. Что-то сдвинулось в голове, путаю иногда одно с другим.

– У меня тоже так бывает, – признался он. – Например, приду куда-то, и мне кажется, что я там уже был, услышу что-то и думаю, что это уже слышал. Впервые увижу человека, но кажется, что я его уже видел. По-моему, это называют шестым чувством.

Опять я ничего не понял. И вдруг как-то вырвалось у меня:

– А о моем отце вы что-то знаете?

Он громко рассмеялся. Теперь я уже привыкал к его веселости.

– Почему вы смеетесь?

– А разве ты это же не спрашивал у коробейника?

Он был прав. Только я не помнил, сообщал ли я сам ему об этом или нет. В общем, всё окончательно смешалось, и ничего тут уже не поделать было.

– К кому ты теперь идешь? – спросил мужчина.

– Попробую добраться до моего друга Амира – Аршама!

– Амир-Аршам? – переспросил он. – Не слыхал таких имен.

Я понял, что он издевается надо мной.

– Это не двойное имя, а два разных, – объяснил я. – Все его называют Аршамом, а я Амиром. А иногда тоже Аршамом – как и они!

– Почему? – спросил он.

– Не знаю!

– Ага…

Он перепрыгнул через канаву. Я сказал:

– Беспокоюсь я немного!

– О чем?

– О моей встрече с Амиром! Боюсь, что я столько ему должен буду рассказать, что он сочтет меня сумасшедшим. Много накопилось у меня. И слегка стал я иной, чем прежде.

– Иной – в каком смысле?

– Мне иногда представляется, что я пустился в путь за своими мыслями, за мечтой. Иду за ними следом.

Опять он сказал: «Ага!» – и мы пошли дальше. Я подумал, что он, бродя по степи, должен был слышать аистов и видеть их. Спросил его, но он ответил, что не видал их, и предположил, что, может, я и их выдумал. Потом спросил о моем маршруте.

– Сейчас я иду в Сарэйн, – ответил я. – Там хочу сесть на первую попутную машину в город. Надеюсь успеть на утренний автобус.

Он проворчал:

– Утренний автобус? Не получится у тебя. Машины из Сарэйна поздно выходят. Ждут, пока народу побольше наберется. И пока в Ардебиль попадешь, автобус на Тегеран уже уйдет.

– А что же делать? – спросил я. – Вернуться я не могу.

– А почему прямо в город не пойти?

– Потому что пришлось бы идти через Арджестан, мимо Атгули, – ответил я, но не сказал, что боюсь.

– В любом случае, – сказал он, – я иду в город. Если хочешь, пойдем вместе!

– Через Арджестан? – я воспрянул духом.

– Да, – ответил он.

Я чуть не подскочил к нему и не обнял.

И вот мы свернули на Арждестан и продолжили вместе идти по степи. А он, кажется, всё искал и искал в памяти веселые стихи и наконец начал читать:

От его голоса у меня в душе возникало теплое чувство, и становилось легко.

Мы подошли к ущелью, которое другим концом выходило на Биледараг – на ту самую деревню, которую также называют Вила-даре. Спустились вниз по крутому склону, и мне было совсем не страшно. Луна была полной, и тени от нее стали очень четкими. Мужчина вновь заговорил о тех же самых вещах, о которых говорил раньше, причем сразу после того, как я сказал: «Какая длинная ночь!» Он ответил:

– Будем разговаривать, и она станет короче.

Так и вышло, как он сказал…

И вот уже вдалеке замерцали огни города, и он дал мне совет:

– Всегда ходи главной дорогой! На проселочных дорогах невесть что случиться может. Вообще человек может без вести пропасть.

– Согласен! – ответили.

И я смотрел как завороженный на эту далекую светящуюся груду. Похоже, в городе горели тысячи тысяч огней! Их было столько, что, наверное, если бы всем людям, когда-либо жившим в нашей деревне, дали задачу пересчитать их – они бы не смогли. Цифр таких не хватило. Вся земля была белой от света, как порой от чего-то другого черным бывает небо.

Мне кажется, мы оба на какое-то время, забыв обо всём, смотрели на эти огни. Наконец он сказал:

– Я дальше окрестностей города не пойду. Там электрический свет! А он совсем другой, чем свет фонарей прошлых лет. Ты смотри, будь осторожен!

Я понял, что он имеет в виду. Слышался лай собак. Скоро нам нужно будет расстаться, и мне очень хотелось обнять этого человека. Но разве можно обнимать незнакомого мужчину? Чего только не подумают о тебе! Поэтому мы лишь пожали друг другу руки. И вот передо мной был город. Человек улыбался, точно и он был счастлив, что стал моим попутчиком; он не знал, как я рад был, что он проводил меня до города. Одному мне было бы слишком страшно.

– Что ж, я ухожу. Храни тебя Бог! Думаю, мы больше не увидимся.

– Я буду очень скучать по тебе, – сказал я, – хотя мы лишь недавно познакомились.

– Я тоже! – ответил он.

И он пошел своим путем, а я стоял и смотрел, как он уходит. Со мной такое творилось, чего я никогда раньше не переживал. Потом я кое-что вспомнил и крикнул:

– Подожди!

Он обернулся:

– А?

– Я хотел у тебя одну вещь спросить.

– Спрашивай! – ответил он.

– Ты не обидишься, уважаемый?

– Думаю, что нет.

– Ты нашел то, что искал?

– Да!

– А можешь мне сказать, что это было?

– Могу.

– Так скажи! Что ты потерял?

Он быстро ответил:

– Свою могилу.

Сначала я опешил. Похолодел. Оцепенел как-то. Я был в недоумении. Немного страшно стало. Потом я расхохотался: ну и тип же он!

Поначалу он казался мне скорее мрачным. Не знал я, что он может быть совсем другим.

– Вот как? – воскликнул я. – Тонкая шутка! А я думал, что «найти могилу» – это лишь грубое выражение, применяемое некоторыми учителями!

Теперь и он рассмеялся, но и заметно вздрогнул как-то, потом махнул мне рукой. И ушел, и исчез в темноте; он слился с ней так, словно был ее частью, словно его никогда и не было…

Вот эта пара глаз моих – чего она только не видала!

И что было, то и было…