Я думал, что опять увижу этого человека: ведь он говорил, что вернется за своей потерей. Однако что-то его нигде не заметно было. В нашей деревне крупнейшей пропажей был конь соседа нашего – Баба-Хейдара. Он сорвался с привязи в конюшне, и всё случилось по той поговорке: «Когда кони с привязи рвутся, один из трех погибнет, двое уйдут». Так и здесь вроде случилось… Или нет? И Хейдар, и отец его, и дед, и еще несколько человек обыскивали ущелья и холмы в предгорьях горы Султан, в месте под названием Гурдивли, – это была шахсевенская тропа в горы, и вдоль Алгирчай – речки с поемными лугами, столь привлекательными для любого коня, и возле Сутукилана, где были водопады, и в Йатаге – месте отдыха для стад и возле ущелья Ширван-дере, в которое, если кто-то случайно попадет, то уже не выберется, и в Гарталбатане – темном ущелье; если дикие звери хотели что-то или кого-то сожрать, они в него утаскивали – потому-то всё дно ущелья было усыпано обглоданными костями; и возле Айбатана – это самый дальний холм от нас и самый ближний к горам. И искали на Гунайдине – это гора, над которой восходит солнце, и искали в Харабадали – это бывшее место нашей деревни, откуда люди ушли после сильного землетрясения, но там еще остались разрушенные стены, и кучи и груды всякой всячины на месте домов, и много укромных местечек, где может укрыться конь; и искали вдоль Кызыл кие, речки, что течет в пропасть… Наконец, искали в Атгули – хоть это и далеко, но это – Атгули, и пропустить его никак нельзя. И вот везде искали и нигде не нашли, и никто не понял, что бедный конь вовсе никуда не удирал; просто он, вырываясь из конюшни, попал в число несчастливых: двое из трех погибнут, и лишь один уйдет, или наоборот… В общем, этот конь передними своими копытами или одним копытом мог угодить, допустим, в мышиную нору и просто сломать ногу так, что висела она буквально на волоске, на кожице, и тут уже ему не до убегания стало, и если не днем, то уж все ночи напролет он просто спасал свое тело – или то, что еще от него оставалось, – от ночной охоты хищников: лисиц, бродячих собак и прочих тварей. А еще ведь есть и место, сплошь изрытое норами, в высохшей промоине, в овраге, куда, если угодишь, там и вообще не повернуться, и не выкарабкаться, и не спастись от грызущих тебя тварей, привлеченных вначале запахом крови из сломанной ноги, а потом и запахом крови от укусов и других ран… Когда через три дня нашли этого коня – измученного и едва живого, – он уже ни на что не годился, кроме как отрубить ему голову и кинуть ее собакам; и вот тут-то люди, вместо того чтобы помочь животному, – которое, кажется, ослабело не столько от ран, сколько от сопротивления агрессорам, – принялись упражняться в догадках: сколько именно и какие именно животные нападали и кусали, и нанесли рану на крупе, и вот здесь на шее, где всё расцарапано, и кто оторвал ему ногу… И никто словно бы и не думал о муках, которые пережило животное; оно ведь не знало, что люди – это не то же самое, что те, другие звери, от которых можно все-таки вырваться и спасти свое тело, или оставшуюся часть тела, или…

Но что касается того мужчины… Вовсе не очевидно, что он потерял именно коня, хотя, возможно, конь сбросил его на землю и ускакал… Но так ли уж далеко ускачет оседланный и взнузданный конь, а следовательно, скованный в своих движениях… На то, чтобы избавиться от уздечки, у коня может уйти больше сил, чем он потерял бы, будучи под седлом. Но в таком случае – если мужчина ищет коня, – то по какой причине он скрывает это от других? Конь ведь не потерянная монета, которую нашедший ее может спокойно положить в карман, и ничего ты не докажешь…

И опять я видел, что плохо понимаю действия этого человека, не вижу смысла в его блужданиях.

И вот я приближался – постепенно – к Атгули и уже с вершины холма видел озерцо, чуть волнующееся, а потому не блещущее, и все-таки поверхность воды что-то отражала – не знаю что, – и в ушах моих я услышал стук моего сердца: точно как грохот моторной мельницы в нашей деревне, – сердце колотилось и хотело вырваться из моей груди. И я не помню, как прошел оставшуюся часть пути. Я словно летел по воздуху, и не так, как если бы я двигался следом за своими ногами, но ноги как бы спешили следом за мной идти куда-то – и вот мы наконец соединились с чем-то, чего я всегда так боялся, хотя меня всегда притягивало или что-то гнало сюда. И причины этой тяги я не понимал, хотя понемногу вроде бы вспомнил, зачем я сюда пришел – для чего или для кого. Тем более ведь и фляга, висящая у меня на поясе, порой подавала голос – словно хотела напомнить о своем существовании. И все-таки я опять начисто забыл, что пришел сюда, чтобы набрать воды, столь нужной, необходимой любому жаждущему, и неважно, что в его животе, картошка или пуля.

И вот я ступил на высохшую траву луга перед родником – то самое место, где тот мужчина – которого изначально привлекла сюда вода – упал на землю от выстрела и повторял: «Я сгорел… О Боже, я горю!» И он полз, оставляя за собой кровавый след, пока не дополз до воды. И этот голос был голосом, который словно бы никогда не согласен был умолкнуть и должен был носиться в мире до конца времен. Голос раздался, чтобы двухлетний мальчик услышал звук: этот звук явно не только сегодняшний, но приходит словно бы также из далекого прошлого. Журчит вода ручья, затерянного в некошеных полях, где среди трав торчат султанчики полевого хвоща, прикосновение которого приятно до болезненности. Особенно в эту влажную погоду на этой сыроватой земле возле ручья, где прямо перед глазами скачут лягушки и прыгают в воду, отчего летят брызги и мочат лицо. Но холодные эти брызги вызывают скорее удовольствие… И были еще бабочки, живущие рядом с водоемами, они постоянно порхали, иногда садились на высокие травы, слегка качающиеся и закрывающие лицо от солнца, чтобы оно не било в глаза. Запах пороха уже развеялся, как и этот голубоватый дым, что постепенно уплыл прочь. И уже забывается звук выстрела – единственное черное пятно, которое как бы еще висит на этом солнечном дне, но уже вытягивается, и бледнеет, и как бы уходит и меняет очертание… Но и он уходит, а ведь он – это отец! Взгляд мой как-то сам упал именно на это место – где журчал родник, и тек по камням, и собирался в озерцо, а затем водная гладь исчезала в камышах. Отец уже не глотал воду, припав к роднику, и вода, которая текла в озерцо, уже не была красной. А может, и была, но я уже повернулся лицом к небу – вроде той черепахи, которая если лежит на спине, то ей трудно быстро перевернуться обратно, – и не видел цвета воды. Однако я еще мог слышать его стон, и его слова, хотя и глухие, какие-то отрывочные:

– Я сгорел… О Боже, я горю!

И, кажется, в этом же самом месте этот длинный сержант жандармерии – тот самый, который даже не спешился с коня и был недоволен, что беглец умер до того, как он его убил… (А кто разрешил? Ошибку совершили! Что это здесь за неразбериха такая?) – и вот он пишет протокол происшествия, преступления, исчезновения, во всяком случае, может быть – трагедии, – пишет небрежно и с таким чувством, которое называют отвращением, и ворчит вполголоса: хоть ничего и не осталось и всё сожрали или уволокли звери, будьте добры, придите и распишитесь! Черт побери!

И вот я, словно безумец, тяну руки к этой сухой траве луга и разглядываю метелки хвощей и сам источник – родник… Всё это не очень похоже на то, что я представлял или воображал себе, и лягушек не видно, и бабочек нет и в помине, и я подумал, что я, наверное, всё перемешал. То, что слышал, с тем, что видел, и с тем, что я, быть может, выдумал, хотя мне казалось, что я это видел. И как же мне нужно было в этом моем состоянии увидеть вновь того мужчину, но его не было, и, может быть, он уже нашел свою пропажу и ушел насовсем…

Озерцо, вода его, не то что имела зеленый цвет, а чуть отливала зеленым – из-за трав по берегам и водорослей под водой. Эта вода как-то соблазняла человека войти в нее, даже если он, допустим, не умеет плавать и не знает глубины. Может быть, случаются разливы, как и с гор – сходят сели и размывают кладбища, и так, может, и такой разлив воды и унес того человека, и он до сих пор где-то на дне, в глубине. Может, к этому руку приложил тот дылда-жандарм: бросил его труп в воду потому, что он не нужен, мешает, или еще под каким-нибудь предлогом…

…Наконец я пришел в себя и увидел, что уже вечереет и что поднялся ветер; может быть, шум ветра и привел меня в чувство, и я вспомнил о мучениях жажды Хадиша и подумал, что он, наверное, уже исчерпал все свои ругательства, хотя, с другой стороны, представить это было трудно, потому что уж в ругани и в изобретении всё новых ругательств он был мастер. В этом деле, наверное, его ждало большое будущее.

Действительно, времени прошло много. Я поскорее наполнил флягу и поспешил прочь от Атгули, как от кошмара. Побежал назад бегом, лишь иногда замедляясь, чтобы отдышаться. И вот, наконец, я на вершине последнего холма, с которого уже должно быть видно стадо и Хадиш. Мне казалось, Хадиш должен бы даже покричать мне, так ему хотелось пить, но голоса его я не слышал.

Вот эта пара глаз моих – чего она только не видала!

С холма я увидел стадо, но не Хадиша. Овцы были недалеко от поля люцерны. Они, кажется, не паслись и выглядели так, словно их измучила жесткая стерня. Хадиш где засел – неизвестно. Значит, он терпеливее, чем я думал о нем. Я стал спускаться с холма, в лицо мне дул холодный ветер.

– Эге-ей! Я пришел!

Ответа я не услышал. Кстати, будь я на месте Хадиша, я бы тоже забеспокоился. Путь мой до Атгули все-таки был неблизким. Я свернул к полю люцерны. Часть его показалась мне странно вытоптанной – почему я этого раньше не заметил? Кто-то хозяйничал в наше отсутствие? Когда? Прошлой ночью или еще раньше? Побеги люцерны были объедены, причем некоторые наполовину, и оставлены так. А вот это уже совсем непорядок: хуже, чем целиком съесть. Потому что ни одно животное не будет доедать то, что надкусано другим: неприятный для них запах остается. Тем более если рядом есть нетронутые побеги…

Я огляделся. Хадиша по-прежнему нигде не было: куда он делся?! Неужели мог бросить стадо и вернуться в деревню?! Причем бросить возле самой люцерны, где нельзя было оставлять их – всех потеряешь!

Хорошо то, что овцы не стремились к люцерне, и это, кстати, было очень странно. Обычно их на минуту нельзя оставить без присмотра: они сразу кидаются на эти сочные стебли, словно оголодали вконец… А сейчас – что с ними случилось: вообще траву не щиплют и словно сомлели от жары, сбились в кучу… Да еще и жвачку не жуют: а животное, которое не пережевывает жвачку, ему или съедобного ничего не найти, или…

И вдруг я похолодел от догадки. Но прежде чем подойти к овцам, я еще раз, и уже изо всех сил, крикнул:

– Хади-и-и-ш-ш-ш!

И тут что-то ворохнулось в глубокой меже или водяной промоине, и завозилось там, и кто-то встал, протирая глаза. Это был Хадиш. Я остолбенел, на некоторое время потерял дар речи. Лишь в изумлении смотрел на него, потом крикнул:

– Ты что здесь натворил?!

Он мне не ответил. Как будто бы и виноватым себя не признавал. Я подошел к нему. Я всё еще не верил произошедшему и потому спросил его:

– Уж не хочешь ли сказать, что ты спал?!

А он вместо ответа спросил меня:

– А ты что там делал так долго? Уж не с тем ли кустом разговаривал, под которым на свет появился?

Я схватил его за грудки:

– Раньше ты мне ответь, паразит: ты спал?!

Он кивнул, и руки мои ослабели. Я отпустил его, и обернулся к овцам, и воскликнул:

– О Абу-л-Фазл и силы небесные!

Я побежал к овцам. Сомнений больше не было, теперь я понимал, почему они не пасутся и не жуют жвачку, почему они вообще еле двигаются. У большинства из них раздуло животы, а может быть, правильнее сказать – у всех у них.

И Хадиш за мной плелся. Я крикнул:

– Они же были в люцерне!

Но я как будто не хотел еще этому верить. Хадиш не отвечал мне, лишь смотрел на их животы.

– Отвечай мне: были они в люцерне? – спросил я. – Были овцы в люцерне или нет?

– Откуда я знаю! – ответил он. – Я заснул.

У меня дыхание пресеклось.

– Да как могло в голову прийти оставить стадо возле люцерны и заснуть?! Как ты мог это сделать?!

– Да сам не знаю, как это получилось…

– Как получилось – что? То, что ты заснул или что они зашли в люцерну?

Он что-то мямлил совсем непонятное.

– Не знаю я ничего. Во всём ты виноват! Почему так долго не приходил?

Я подошел к нему и изо всей силы влепил ему смачную оплеуху прямо в лицо, потом запустил в него флягу. Он поймал ее на лету и мгновение стоял неподвижно, не зная, вступить ли в драку со мной или сначала напиться воды. Потом он кинул флягу на землю и крикнул:

– Руку на меня поднял, подкидыш? Погоди, отцу скажу! Увидишь, что он с тобой сделает!

Взглянув на его лицо, я увидел на нем следы всех своих пяти пальцев. Но медлить было нельзя. Я направился к той овце, которая была ближе, чтобы ее осмотреть. Но еще не дошел до нее, как Хадиш кинулся на меня сзади и, схватив мертвой хваткой мои ноги, повалил меня на землю. Мы покатились, стараясь положить друг друга на лопатки. Оказавшись сверху, я не хотел бить его по лицу и ударил в левое плечо, но он, как пес, успел укусить меня зубами за локоть, а потом бросил мне горсть земли в глаза. Но всё это время я не забывал об овцах и кричал ему: а ну, отцепись! Отцепись, паразит! Но он не отцеплялся до тех пор, пока оба мы не увидели, как барашек начинает шататься и падает на землю. Только тут хватка Хадиша ослабла: наверное, и сам он, наконец, поверил, что с овцами всё серьезно.

Некоторое время мы неподвижно глядели на упавшую на землю овцу – вероятно, со стороны представляя собой нелепое зрелище, с нашими перепачканными землей фигурами, лицами и волосами, с нашими выпученными в пылу драки глазами, – потом вместе кинулись к овце и подняли ее теплое тело с земли. Она дрожала, и ноги ее вновь подгибались, живот же был вздутый и твердый как барабан, а челюсти не шевелились – были абсолютно недвижимы!

– Что же теперь делать?!

Прежде чем ответить Хадишу, я посмотрел на остальных овец. С ходу не определить было, сколько из них раздуло, но бодрости не проявляла ни одна из них.

– Держи ее!

Я отскочил в сторону и нашел прочную палку. Хадиш держал овцу между ног, словно оседлав ее. Я с силой впихнул ей палку в глотку и раздвинул челюсти. Потом взял горсть земли и кинул ей в глотку, чтобы так заставить жевать. Вокруг зубов весь ее рот еще был полон полупережеванной люцерны.

– Вытаскивай палку!

Хадиш вытащил палку из ее рта. Овца пожевала немного, чихнула, выплюнув землю, и опять челюсти ее остались неподвижно, Хадиш меж тем мял ее живот.

– Думаешь, сильно раздуло?

– А ты не видишь? Лопается, считай.

Он медленно сказал, словно приоткрывая мне тайну:

– Отец нас обоих убьет!

– Сначала тебя надо убить, – ответил я.

– А разве я отвечаю за овец? – спросил он.

– А если ты за них не согласился отвечать, как же ты мог меня отправить за водой, а сам тут дрыхнул как осел?

– Да я только прилег, – ответил он. – Не хотел я спать, не знаю, как заснул.

Он внимательно на меня взглянул.

– Может, погоним стадо или напоим их? Река ведь не так уж далеко.

– Не дойти им так просто, – ответил я. – А от воды еще хуже раздует. Если вообще станут пить.

Он совсем растерялся.

– Так что же делать-то нам?

– Не знаю! – ответил я. – Надо, чтобы они жевали, иначе разорвет их.

И опять мы кидали землю в глотку овце. Опять совали ей палку меж зубов. Опять мяли ей живот. Но всё без толку. Всё это было бесполезно. Она больше не падала с ног, но стояла совершенно безжизненно.

– Оставь эту! – сказал я. – Она безнадежна.

Мы стали осматривать других, но и они были не лучше. Животы у всех были размером с коровьи, и ничего мы не смогли сделать. Хадиш знал, что у меня есть нож, и спросил:

– Если нужно будет забить их, ты сможешь?

Ну и глупец!

– Тебя надо забить, – ответил я, – но не их.

Он промолчал.

Мы выбились из сил. Стирая пот с наших грязных лиц, глядели на стадо. Когда еще у одной овцы подогнулись ноги, я понял, что мы лишь зря теряем время. И я сказал:

– Беги бегом, Хадиш! Лети стрелой и зови сюда Мир-Али! Скажи, пусть возьмет острый нож!

Хадиш смотрел на меня в недоумении, словно сам был больной овцой, и я прикрикнул:

– Ты что, оглох? Я сказал: беги!

И тут он пришел в себя и побежал к деревне, а я сел на землю и обхватил голову руками.

И что было, то и было…