Коробейник говорил: «Конь смерти на ногу быстр». Может, люди в деревне подумали, что конь везет меня – мертвого… Однако я не был мертвым. Потому я слегка удивился, когда услышал, как женщины с траурными воплями бегут и бьют себя по голове или идут навстречу нам из деревни. Новость летела впереди нас, но новость была, скажем так, искаженная. Может, в заблуждение их ввела кровь, капающая с бараньих туш и окрасившая мои ноги и тело, как и тело коня. Ведь еще и дождь шел, который всё перемешал. И без вины соседского коня тут не обошлось: если бы на месте этого пестрого коня был черный, что более обычно, – а не этот, на котором возят животных, но не живых людей, – тогда, наверное, всё бы обернулось иначе. Но, как бы то ни было, я услышал причитания по мертвецу – в них был и страх, и удивление, и скорбь…

– О Аллах…

– Зверь… Палач, зверь!..

– Убивец…

– Ты человек вообще?! Ты хуже зверя! Тебя Аллах покарает!

– Как же ты мог это сотворить?..

– Плюнуть в лицо тебе за это, изверг!..

– Да как же ты не понял, что он ведь еще ребенок?!

– И ради чего? Действительно, стоило ли из-за этого?

– На суде Аллаха ты что ответишь?

– Ты хуже змеи!

– Гнетет и гнетет!.. Гнетет и гнетет!..

Эти последние слова выкрикнула бабушка, и они больно резанули меня, ведь в них было что-то такое… Была смесь сожаления и гнева, тоски и изумления, ярости и угрозы, боли и упрека, была мука и была выразительность. И горе было в этом голосе. А я, может, мало что понимаю, но горе я понимаю хорошо. И неважно, горе ли это бродящего по степи мужчины или дряхлой старушки.

А Миран молчал так, словно от рождения был немым. А немой, я так думаю, он и от звука струн не заговорит, и от укуса змеи. И Хадиша не было, он со стадом отстал. Поэтому я принужден был сам сказать за себя, и вот я поднял голову над седлом или, точнее говоря, над тушами, от которых пахло смесью крови и мокрой шерсти, – поднял голову и сказал, что это я, то бишь я жив, я еще в этом мире, я еще не ушел. И вот я свое измученное и окровавленное, страшное, но живое лицо показал моим односельчанам… И увидел, как все разом застыли в изумлении, и голоса мигом стихли, и так на меня все воззрились, словно увидели призрак, или словно мертвец ожил, или словно… И тут именно бабушка подбежала и обхватила меня, точнее, попыталась обнять какую-нибудь часть моего тела, но, в общем-то, не смогла ни за что ухватиться или если и ухватилась, то увидела, что не запачканного кровью местечка на мне нет, и она тронула мои волосы и воскликнула: «Ты жив, Булут» – словно произошло чудо, или словно мертвец восстал из могилы, или словно… И мать Аршама была среди женщин, ее-то голос и проклинал Мирана…

Возле дома первым делом сняли с коня туши, а после них – меня. Хотя я и пытался стоять, но не мог. Потому-то мне сложно было пройти сквозь собравшуюся толпу. Я сделал это на четвереньках: пополз на четвереньках в сторону дома матери Амира, не обращая внимания на голоса, раздающиеся позади меня; в основном Миран кричал, но и Наргес, и бабушка.

– У тебя что, с головой плохо, дорогу домой потерял?

– Потерял конюшню, животное?

– Куда ты направляешься-то?

– Вернись! Вернись, сынок! Ведь мы – твоя семья! Миран себя не помнил! Пойми ты его!

– Куда направился, глупец? Ты раскаешься в этом! Если уйдешь, на порог больше тебя не пущу! Вернись, глупец! Вернись!

Она была полноводной и шумной. С очень извилистым руслом, с высохшими тростниковыми зарослями и большими деревьями по берегам. Кызылузен! Река, тут и там вскипающая белой пеной… Когда они шли близко к берегу, ее шум заглушал все остальные звуки. Амир-Хусейну этот шум нравился, словно колыбельная песня, но Балаш вынужден был от реки держаться подальше, потому что из-за шума и плеска воды он ничего не слышал, а для профессионального беглеца это было неправильно. На перекатах и поворотах, в местах небольших водопадов рев воды, действительно, заглушал все остальные звуки, даже на отдалении. И не этим ли путем шли отступающие от Кафеланкуха федаины, с которыми и он прошел часть дороги, до слияния Айдугмуша, Керанку и Шахарчая, до начала отрогов Бозкуша? И куда же в конце концов приводит этот путь? Жаль, что он слушал невнимательно и не расслышал их тогда как следует, но откуда ему было знать, что он вновь окажется здесь; вообще, эта река впадает ли на севере в море? Та ли эта река, которая по-персидски называется Сефидруд? И куда вообще он направляется? Выдержит ли он этот путь? Видимо, он попадет в Сарикие – знаменитые места, в которых никогда не был. Возможно, он найдет убежище у своего давнего друга, того, который помог ему устроиться в Ардебильский полк… Балаш ничего не знал. Но другой дороги у него не было; он слышал, что знаменитый Мирза Кучек-хан[35] Джангали после разгрома также бежал в сторону Ардебиля, чтобы укрыться у Аземат-ханум. Она тоже, хотя и женщина, была властной фигурой, и ее также ждала страшная судьба – но вначале были отрезанные уши правительственных чиновников, отправленные в центр вместо налогов, которые те хотели собрать, и дело дошло до посылки войск из Тегерана на подавление этого восстания, охватившего триста деревень, выставивших триста вооруженных всадников… Бои шли в Ардебиле, Серабе, Хальхале, Хияве и даже в самом Гиляне; но в то утро члены племенных родов Юрдатчи и Фуладлу проснулись (может быть, даже в деревне под названием Арше) и увидели, что на них надвигается туча, или буря, или смерч, или густой туман, причем надвигается со всех сторон, и очень быстро! И вот они смотрят и не понимают, что это за туча, или ураган, или смерч, или туман, и вдруг осознают, что это и не туча, и не смерч, и не туман… а это ураган, причем ураган воинский, этот ураган – все войска страны! Двинутые дабы окружить и уничтожить Аземат-ханум; хотя позже выяснится, что убьют лишь ее сыновей – за исключением знаменитого Джузи-хана, – ее же саму оставят в живых для того чтобы унизить и надругаться над ней и многократно изнасиловать, кинув ее тело толпе солдат… А решительный и славный военачальник, с которым не могли справиться ни русские, ни англичане, ни Реза-хан, пал жертвой мороза, в горах Хальхаль. Он же, Балаш, хотя и военачальником не был, и русским служил – хотя и невольно, и сам того не зная, – но и он, очень было похоже, закончит свои дни точно так же, а именно замерзнет – ведь мороз с каждой минутой, можно сказать с каждым вздохом, усиливался. И это был не тот мороз, что бывает в Тебризе, а настоящий – мороз Ардебиля и гор Савалана.

Балаш перепеленал и накормил ребенка, и пошел дальше навстречу своей судьбе, и вдруг увидел, как что-то движется на противоположной стороне холма, и он застыл как вкопанный, и всмотрелся, и увидел среди деревьев силуэт человека. Что-то он там делал, в зарослях кустов? Что искал? Странно! Стоило потерять осторожность, и вот…

Балаш, впрочем, у человека заметил топор на длинной рукояти и понял, что тот заготавливает дрова. И его начала бить дрожь. Что делать? Прятаться было поздно. Повернуться и пойти назад? Но это будет подозрительно.

Ноги Балаша ослабели. Он с трудом пошел вперед, а сердце билось так, словно пыталось выскочить из груди. Но он решил идти как нив чем не бывало и пройти мимо этого человека, точно идет по какому-то обычному делу. Но раз он перестал прятаться, то не было смысла и от реки отходить. И Балаш повернул к берегу, понимая, что и человек этот его увидел, но сделал вид, что не замечает. И тут новая тревога завладела Балашем. У мужчины был топор, а он даже нож не удосужился купить, имея при себе все те деньги, которые дал ему отец. И которые пришлось собирать и занимать с трудом и унижениями…

Балаш подходил к мужчине и чувствовал, что сердце ушло в пятки.

Что же теперь будет? Что сделает мужчина? Тот, кажется, перестал притворяться, что не видит Балаша, и Балаш поднял руку в приветствии. Мужчина сделал то же и вновь занялся своей работой, так что вроде бы всё, против ожиданий, кончилось хорошо.

Мужчина обрубал ветки, но затем перестал работать и, оглянувшись куда-то, громко сказал:

– Они едут сюда!

Балаш невольно спросил:

– Кто, военные?

– Нет! Охотники за людьми! – ответил мужчина. – Громилы, ищут беглецов.

У Балаша пересохло в горле. Тем не менее он попытался улыбнуться:

– Беглецы? А кто такие беглецы? Я не партийный. Иду в свою деревню… поселок… Султан-канди там рядом!

Балаш не сразу сумел выбрать название из тех, которые он слышал во время отступления из Кафеланкуха от федаинов. Упоминались Айшеле, Тарнаб, Шагаги, Суйун, и вот – Султан-канди.

Мужчина, однако, вытаращил на него глаза, словно на привидение. А что удивительного было сказано? Разве он не может жить в Султан-канди? Зачем же так смотреть, словно никогда и названия такого его собеседник не слыхал…

Наконец мужчина спросил:

– Ты правда в Султан-канди живешь?!

– Да.

– А что же здесь делаешь?!

– Я ребенка отвозил к врачу. Он заболел сильно, причем болезнь заразная.

Мужчина вновь взглянул на Балаша и, прежде чем возобновить работу, повторил:

– Как бы то ни было, а они сейчас здесь будут. Мое дело предупредить. Вижу, ребенок у тебя, думаю: надо помочь. Понимаю ведь!

Балаш не знал, что теперь делать. Говорит ли человек правду и появятся ли здесь люди в штатском? Или он так проверяет Балаша? Он незаметно наблюдал за мужчиной, который начал рубить дерево. Стук топора эхом отзывался в горах.

Что же делать? Балаш колебался. В конце концов решил подняться выше по склону, чтобы осмотреть округу. Может, мужчина правду сказал! Может, и в эти времена есть люди, проявляющие доброту к другим, пусть даже ради ребенка и на короткое время…

И он лез вверх, и склон позволял ему видеть всё дальше, как вдруг он увидел всадников, едущих шагом со стороны Ардебиля или с той стороны, в которой Балаш предполагал Ардебиль. Миг Балаш оставался неподвижным, потом побежал назад к реке. Дровосек был прав. Да еще как прав! Сердце Балаша колотилось, к тому же он поскользнулся и полетел наземь, и чуть было не бросил ребенка, но все-таки удержал его и, спружинив, опять встал на ноги и побежал дальше. Но вскоре увидел, что где-то потерял рюкзак. Следовательно, нужно было возвращаться. Нельзя было оставлять улику. Меж тем всадники приближались – их вроде бы было четверо. И Балаш опять побежал, и прыгал, и балансировал, а всё казалось, что до берега реки еще тысячи километров. А ребенок забеспокоился, хотя еще и не заревел. Но вскоре это началось, и он имел на это право. Эти резкие толчки отнюдь не были похожи на качание колыбели – которой он никогда и в помине не видал – и вообще на бережное отношение к малютке.

И мужчина подумал, что если при ожидании возле границы каждый час казался веком, то теперь стало еще хуже, и веком представлялась уже каждая минута. В таком состоянии он спрятался в сухом высоком бурьяне, над которым выше по склону белело снежное пятно. И прошло несколько веков. Слышен был только шум воды. Из-за него других звуков было не различить. Где всадники – он представления не имел. И еще прошло несколько веков. Он подумал, что надо поднять голову и осмотреться, но не мог решиться на это и просто ждал. И опять прошли века. Тянулись они мучительно. И всё же складывалось впечатление, что всадники уехали, и Балаш встал на ноги, и увидел их сквозь бурьян, они стояли на месте, возможно, решили сделать тут привал, или воды набрать, или перекусить, или еще хуже того – развести костер, например, чтобы вскипятить чая. Возле лошадиных седел виднелись большие фляги для воды, на одном из всадников были перекрещенные патронные ленты, у других оружия не видно было. И ребенок словно бы лучше Балаша понял, кто это такие и что могут сделать, и он во весь голос начал было плакать, но отец в этот момент, со всей жесткостью, на какую был способен, сильно встряхнул его, чтобы тот замолчал – если, конечно, это сработает.

Кажется, всадники их не видели, если только дровосек им ничего не сказал. Дровосека с ними не было: по-прежнему ли он на склоне или подходил к конным, чтобы поприветствовать их, а может, наоборот, тоже бежал от них? Кто его знает…

И Балаш по-прежнему не представлял, что ему делать дальше. Как вдруг один из всадников отделился от остальных и пошел прямо в ту сторону, где прятался Балаш. Тот этого никак не ожидал, и дыхание перехватило, а сердце рванулось так, словно хотело пуститься в бегство, найти выход и вырваться из груди. Неужели они заметили его и сначала не подавали вида?! Похоже, в этих краях такой именно обычай!

И опять медленно и мучительно шли века, и мужчина подходил, он был в шляпе с широкими полями, которую толчком руки немного сдвинул на затылок, и опять века… И вот он уже входит в сухой бурьян, и Балаш рукой сильно зажимает рот сына, и всем своим весом наваливается на Амир-Хусейна – до такой степени, что обязательно кто-то кого-то умертвит, если не те его, то он ребенка, – а человек всё приближается. И еще век прошел. Человек присел. Прошел еще один век. Человек возится с пуговицами на брюках. Еще век проходит. Молчи, сынок, умри, но молчи. Неужели всё будет кончено в этот век-другой?! И Балаш так вжимался, или, точнее, так вжимал их обоих в землю, словно хотел, чтобы эти сухие заросли открыли бы свой зев и проглотили бы его или их, и укрыли бы, или…

И прошли века, и человек облегчился, и вернулся к своим, и они поехали дальше, продолжать патрулирование. И Балаш снял руку со рта своего ненаглядного и увидел, что тот стал недвижим, по-плохому неподвижен, хотя глаза все-таки открыты, но цвет личика слегка посерел, и словно бы… И Балаш пришел в себя и встряхнулся, и вспомнил, и осознал, что он наделал, и засуетился и закричал: О Абу-л-Фазл! О Фатима-Захра![36] О имам времени! И он встряхивал ребенка. А тот оставался недвижим. И он изо всей силы ударил себе по голове. А тот всё оставался недвижим. И он опять его встряхнул и начал мять. И тот всё был недвижим. И он ласкал его голову, и целовал его лицо. А тот был недвижим. И он так громко заорал, что все вороны на ветвях засохшего тополя над рекой снялись в испуге и улетели. И ребенок открыл глаза шире и произнес звук, это теперь было не «па» и не «пе», и не «папа», это был стон, полузадушенный в его горлышке. И снова Балаш мял его, и сжимал в объятиях, и так зарыдал, как никогда раньше в своей жизни, не помнил он ничего такого с собой. Как так могло быть, что человек убивает собственную плоть и кровь и рубит сук, на котором сидит, не желая того? Он чуть собственной рукой не уничтожил то, что было единственным смыслом его жизни! Чуть-чуть этого не произошло! И разве не тем же самым он занимался всё прошедшее время, не понимая этого и не желая этого?

Теперь рядом не было чужаков, из-за которых, опасаясь которых, нужно было зажимать себе рот, и Балаш заплакал. Рыдал всем своим существом из самой своей глубины. А когда плачет мужчина, то как бы распадается на части всё его сердце и вся его жизнь. И все-таки он здесь тоже не был один!

– А я тебе могу помочь! – услышал он. – Конечно, при условии, что у тебя есть деньги!

Балаш обернулся и увидел, что на склоне холма сидит дровосек и смотрит на него. И курит сигарету. Курит спокойно и неторопливо. Когда он подошел сюда и почему Балаш его не заметил?

Балаш подавил свой плач и посмотрел на мужчину, стараясь вернуть себя к реальности. Тот выглядел совершенно спокойным, курил, а топор положил возле своих ног таким образом, словно хотел напомнить о его наличии.

Плакать-то Балаш перестал, но слезы вытирать постеснялся.

– А как ты мне можешь помочь?!

– В зависимости от того, что тебе требуется. Вижу, ребенок у тебя, думаю: надо помочь. Говорил же: сочувствую тебе! А ты не поверил.

Балаш не знал, что ответить. Еще раз всмотрелся в этого человека. Теперь тот знал, и очень хорошо знал, что Балаш – беглец, ведь он прятался от конных, и если бы мужчина хотел его выдать, он мог это сделать, но этого не сделал. Значит, ему, вероятно, можно было довериться.

– Мне нужно добраться до Ардебиля!

Человек всплеснул руками.

– Ав-ва-а!.. Ардебиль?! Ты знаешь, как далеко? За сутки не доберешься и замерзнешь ночью.

Вот так утешил! Но Балаш не мог отказаться. Целью был Ардебиль и ничто другое.

– Что же мне делать?

– А я же говорю. Во-первых, скажи, что тебе нужно. И есть ли деньги?

– Есть!

У мужчины настроение улучшилось. Он кинул окурок к реке и встал на ноги.

– Это другой разговор! Теперь говори всё, что тебе требуется! Еда, конь, ружье?

Балаш с удивлением переспросил:

– Ружье? А зачем мне нужно ружье?

– В небезопасных краях еще как нужно. Не могу сказать, дойдешь ты или нет, но без ружья точно не сможешь! Не только охотники на людей! А про волков забыл? Они сейчас столько мяса человечьего сожрали, что от всего другого уже нос воротят. Сам решай!

Балаш не знал, что решить, но, раз дело было начато, следовало продолжать.

– Сколько за коня возьмешь?

– Восемьсот туманов без торговли!

Балаш кивнул.

– Согласен. Покупаю.

Мужчина улыбнулся. Словно хотел сказать: а разве есть у тебя другой выбор?

– С оружием как? Какое оружие нужно? «Севентин»? Парабеллум? Карабин? Пятизарядка? Армейскую винтовку не советую брать, оружие государственное, это может тебя быстро выдать. У меня у самого охотничий карабин. Хочешь, могу свой продать. Это двести туманов, без торговли. Итого получается точно тысяча. Если нужно что-то другое, то придется подождать, потерпеть маленько, пока достану.

У Балаша чуть челюсть не отвисла от удивления. Этот по виду простой дровосек кто такой был? У него целый арсенал, похоже! И какую роль он отводит Балашу в своих планах? Откуда он взял столько разнообразного оружия? И говорит так уверенно, что, похоже, если ему скажешь: нужен американский танк или 75-миллиметровая пушка, сразу ответит, что будет, только придется подождать!

– Ну что задумался? Нужно или нет?

Балаш ответил:

– Конь мне нужен.

– А ружье что же?

– Не уверен, так ли необходимо…

– Необходимо! – ответил мужчина решительно. – Уж поверь мне.

– Да я и стрелять-то не умею.

Мужчина удивился:

– Був-ва-а! Какой же ты тогда беглец? Разве не из федаинов?

– Нет!

– А кем же ты был?

– Никем!

– Никем?! А тогда почему скрываешься? Беспричинно? Самим Пишевари ты не можешь быть, хотя голос твой чем-то знаком, но это не его голос, который я иногда слышал по радио… Ну и потом, если ты был такого полета птица, так уже был бы за кордоном… Этот подлец всех подвел под пули, а сам деру дал! Но пусть так! Я не любопытный. Как стрелять, я научу. Значит, договорились?

– Договорились! – невольно ответил Балаш.

Мужчина рассмеялся.

– Вот это дело, соотечественник! Теперь, будь добр, покажи мне ассигнации, чтобы я убедился, тот ли на них шах.

Балаш сунул руку в карман, с опаской взглянув на топор своего собеседника. А ну как, увидев деньги… Но тот широко улыбнулся.

– Всё в порядке! Теперь дай мне несколько купюр коричневого цвета – просто авансом за хлопоты, и чтобы я был уверен, что ты меня дождешься.

Балашу не хотелось бы уж так доверять ему, но он видел, что выхода нет. С этим топором мужчина мог бы завладеть всеми деньгами, и точка. Потому Балаш отсчитал сто туманов и отдал ему, чтобы тот веселее хлопотал. И мужчина ушел, дав последнее наставление:

– Отсюда далеко не уходи, пожалуйста! Я быстро вернусь. Деревня наша вон за тем холмом.

И он указал на восток.

И Балаш вновь остался наедине с сыном и со своими сомнениями. Может, махнуть рукой на эти сто туманов и уйти или всё же дождаться? А ну как тот приведет подмогу и ограбят его? С другой стороны, какому грабителю нужен свидетель или дольщик? Если бы мужчина решился его ограбить, он бы сделал это в одиночку, угрожая, например, ребенку топором, да и вообще, видя, насколько устал, измучен Балаш, – с ним и без топора справиться можно!

В таких тяжких раздумьях он пребывал, пока не услышал вновь топот коня, – Балаш укрылся за прибрежной скалой. Это не были охотники за людьми – это был тот же дровосек. Он вернулся на рыжей худой кобыле, с притороченными узлами. Возле берега осадил лошадь и развернул ее обратно, может, искал Балаша или хотел чуть назад вернуться, чтобы проверить, нет ли за ним слежки.

– Эй! Ты где?..

Балаш вышел из-за скалы. Своего малыша он уложил на одеяла между рюкзаком и узлом, за скалой, в заветрии. Теперь вышел со свободными руками.

Мужчина кинул ему в руки узел.

– Лови! Нельзя на землю ронять – плохая примета!

Балаш поймал в воздухе узел, от которого пахло хлебом.

– Мы не договаривались, но я привез тебе еще хлеба и фиников. Хочешь – не плати, будь моим гостем.

Он спешился и опять улыбнулся. Видно, улыбаться так было в его натуре. А потом похлопал по бокам лошади, ребра которой можно было пересчитать.

– Она старая, но работу свою знает. Довезет куда нужно.

Затем он развернул на земле еще один сверток.

– А вот карабин, охотничий, принес для тебя.

Балаш так смотрел на него, что казалось, всё это происходит во сне. Но мужчина его отношение трактовал по-своему:

– Не беспокойся, я это всё не награбил и не убил кого-то. Я честный и законопослушный человек. Ни разу кровью человечьей рук своих не обагрил. Карабин мне дал один федай, из отступавших с фронта. В обмен на еду и на временный кров. И лошадь нашел здесь же, у реки, когда дрова рубил. Ее кто-то бросил, хозяин неизвестен. Лошадь была в крови, я помыл ее. И за ружье, и за коня благодарен мне будешь!

Именно так всё и произошло, как он сказал. Балаш ему будет благодарен, да еще как!

Он заранее приготовил девятьсот туманов и теперь отдал их мужчине. Осталось у него совсем немного.

– Благословений! – сказал мужчина и пересчитал деньги.

Балаш меж тем смотрел то на коня, то на карабин, то на мешки, висящие на шее лошади: мужчина позже объяснил, что это сено с овсом, и его хватит на два дня, а сейчас, мол, лошадь хорошо поела, все ясли в конюшне очистила… Потом пришла очередь оружия: как заряжать, разряжать и как стрелять – всё показал человек, только без патронов. И, наконец, быть может, самое сложное, маршрут.

– Значит, говоришь, направляешься в Ардебиль? Вначале нужно перевалить через эти горы. Это тяжко будет. Не знаю, как ты справишься, с ребенком на руках!

– Ты мне скажи о дороге, остальное – мое дело.

– Тоже верно. Сейчас я тебе всё объясню. Немного туда дальше будет развилка. Направо – то, что мы называем «зимний путь», налево – «летний». Оба идут на перевал через горы. Если встанешь лицом к закату, то Бозгуш будет у тебя за спиной, но мы сами зимой не осмеливаемся ходить по «летнему» пути. Очень опасно. Я тебя предупреждаю.

– Так.

– Ты хочешь в сам Ардебиль попасть?

– Нет. Вначале в Сарикие.

– Ага! Понял. Значит, пойдешь через Нир. Но еще до того будет село Мулла-Якуб-канди. Пройдешь Мулла-Якуб, поворачивай к северу. К самим деревням не подходи! Кое-где еще и не слыхали о падении партии, радио там нет. И все-таки будь осторожен. О главных дорогах забудь! – уж поверь мне. На них ты ничего, кроме смерти, не найдешь. На тропе есть совсем небольшая гробница, если найдешь ее, там можно переночевать. Кстати, с ружьем в город не суйся! Закопай где-то, не доходя. Например, под телеграфным столбом, отсчитав количество столбов! Сейчас армия мстит за разгром Ардебильского гарнизона, если оружие у кого увидят – конец. Меня ты тоже не видел и не встречал!

Человек сделался говорливым и, сообщая всё это, быть может, не сознавал, что каждая его фраза для Балаша – на вес золота.

– Ты должен выйти на реку Балигльучай. Потом выйдешь на Сарикие, потому что речка проходит прямо через поселок. Но будь осторожен: не попадись там к Хадиш-беку.

– А кто еще такой Хадиш-бек?

– Из людей Маджид-хана Рашид-ал-Солтана. Предводитель местных «штатских». Он шахсевен, хотя не все шахсевены за него, некоторых он казнил в этой буче.

– Благодарю! – сказал Балаш. – Ты мне очень помог.

Мужчина продолжал говорить.

– До Сарикие по дороге будут еще две деревни: Аранджлик и Айланжик, но думаю я, что там трудностей у тебя не будет.

Балаш не знал, что еще сказать. Человек сунул руку в карман и достал патроны, кинул их к ногам Балаша.

– Вот патроны! Запомнил, как заряжать? Только подожди заряжать, пока я отойду подальше! Понимаешь ведь!

Он слегка оскалил зубы, а Балаш кивнул. Никто никому теперь не доверял. Мужчина привязал коня к кусту. Он поднял руку в знак прощания, двинулся в путь. Но, кажется, вспомнил еще что-то и обернулся. Увидал, что Балаш еще стоит и смотрит на него.

– Еще одно не сказал!

– Что именно?

– Больше никому не говори, что ты из Султан-канди. Там все друг друга знают. – И мужчина улыбнулся и прежде, чем двинуться в путь, добавил: – Я сам из Султан-канди.

И он ушел, и с ним ушел его смех, а Балаш всё стоял и смотрел ему вслед. Вслед тому, кто говорил: держись подальше от главных дорог! И Балаш решил идти через горы «летним» путем, хотя точно сейчас не знал, был уже конец осени или начало зимы. Уж никак не лето, и никто теперь там не ходил – но именно по этой причине для него это и было безопаснее. Чем опаснее путь, тем безопаснее…

Уже было за полдень, и скоро начнет вечереть, ведь день-то не летний… Было бы время, он обязательно развел бы костер, перепеленал Амира, но времени на это не было. Нужно было двигаться, и немедленно, чтобы поскорее пройти горы, и перевалы, и узкие тропы – незнакомые, заснеженные, а может, и исчезнувшие, несуществующие. Пройти и спасти того единственного, кто у него остался. Мадине убили, как и Элтефата, мать скоро умрет и присоединится к невестке, отец повредится в рассудке, и не из-за тюрьмы, и не из-за того, что его уволят из армии, а от причины похуже этих…

Их семью разрубила на части и разбросала судьба. Не осталось больше ни семьи, ни будущего. Рога оленя стали ловушкой для оленя, и ничего тут было не поделать.

И что было, то и было…