Отец снова пришел лишь через два дня. Как долго они тянулись! Но, видно, что-то у него не получалось. А пришел опять усталый и разбитый донельзя. Отец показался Балашу котом, который возвращается в дом после долгих скитаний: он устало шмыгнул в темноту Дузгунова кабинета и там сел на пол, прислонившись к стене – не глядя на сына и не ответив на его приветствие. Что случилось? Ясно было, что у отца не выходит что-то. Не выходит, ну так и черт с ним! Зачем уж так мучиться? С самого начала Балашу казалось, что отец слишком оптимистично смотрит на этот план побега заключенного. Разве так легко бежать из тюрьмы? Тогда все бы бежали. Но так ли это важно? Отец сделал всё, что мог, и на этом нужно остановиться, и Балаш хотел сказать отцу, что он и так ему благодарен за все это.

А отец сидел, нахохлившись, опустив голову, опираясь лбом о колени. И Балаш положил ему руку на плечо, и сжал это плечо, и помассировал его, и даже незаметно погладил. Кажется, это ободрило отца. И Балаш сказал:

– Неважно, отец! Не изводи так себя!

А отец поднял глаза и так посмотрел на Балаша, словно хотел спросить: и ты уже знаешь? Потом опять уронил голову, и плечи его задрожали, и вот он уже не мог сдерживаться и всхлипнул, и произнес что-то, что говорят лишь в такие мгновения, как если бы человек этот возле ручья сказал что-то в тот миг, когда пуля ударила в него, и потом он упал и пополз к роднику, чтобы приникнуть к его струям и пить, и пить воду, и еще пить, пока вода не хлынет из пулевой раны…

– Яндим, Алла… Яндим![34]

Да что такое, в конце-то концов? Лишь из-за того, что не удался план побега? Ну не удался, так и что? Для главного в этом деле – то есть для него, Балаша, – это не так уж и важно, из-за этого не стоит рыдать, и вообще, кто сказал, что положение безнадежно (все головы ударились о камни) и что все пути ведут к пропасти? Может, другой план удастся придумать, другую дорогу найти, другие действия предпринять…

Но отец продолжал рыдать и ничего не говорил, а Балаш всё так же с любовью потирал его плечи, как вдруг почувствовал под рукой что-то жесткое и не понял – обознался он или нет? А это была грубая материя траурной черной рубахи отца, и то, что отец надел траур, было самым удивительным из всего. Неужели следует так скорбеть из-за провала плана бегства заключенного – всего лишь плана, то есть мысли, задумки? Что случилось, в конце концов? Ничего ведь не случилось…

– Не принимай близко к сердцу, отец!

Но рыдания всё не прекращались, и вдруг смысл черной рубашки и этого «я горю» проник в сознание Балаша. И он вцепился в плечо отца, и дыхание его перехватило…

– Что случилось, отец?! Ради Аллаха! Скажи: что произошло?

Но отец молчал, а может, рыдания не давали ему говорить или он не знал, с чего начать, какими словами это выразить, и опять рыдания, и снова Балаш умолял его, кажется и кажется ему, что у отца – сердечный приступ, и сил уже нет – неужели с матерью, о которой ты говорил… очень?! Но отец в конце концов произнес одно слово, и это слово было «Мадине», не «Малахат». Но Балаш тут же и усомнился: правильно ли он расслышал? Какое имя все-таки сказал отец, Мадине или Малахат? А может… И он с изумлением переспросил:

– Мадине?!

Отец кивнул, и опять рыдания не дали ему ничего добавить, а Балаш всё не мог поверить, он был ошеломлен, парализован… Но как же так? С ней же ничего не было.

– Не знаем мы… Не знаем мы, как… Как они нашли ее… Говорят, их было трое… Боевики…

– Это сделали люди в штатском?

– Нет, но они привели солдат.

– И что?

У Балаша не было слез, он лишь слушал отца; видимо, он сильно побледнел. Отец же, несмотря на темноту в комнате, выглядел совершенно сокрушенным. Он как-то прижался спиной к стене и выпрямился, словно человек, которого расстреливают, в которого вонзились пули.

– Трое солдат вошли во двор дома… Говорят: позови мужа… Мадине отвечает: его нет… Спрашивают: где он?.. Отвечает: не знаю… давно уже не видела его… Говорят: именем Аллаха, признавайся, где его прячешь, партийного соловья? Отвечает: я его не прячу… Хотите – обыщите. И они обыскали дом, и опять спрашивают: говори, что ты с ним сделала… И прикладами ружей. Прикладами ружей… Ударили ее по лицу, по зубам, по животу, по… по…

Балаш сжал плечи отца и прижал его к себе, так же, как он обнимал мать. И отец всё всхлипывал и всё вздрагивал, и что-то пытался сказать, но разве легко найти нужные слова?

– Успокойся, отец! Прошу тебя: успокойся!

Отец замолчал. Он обмяк в объятиях сына и постепенно приходил в себя, он начал ритмично взмахивать рукой, словно говоря или причитая наедине с собой.

– Я успокоюсь… Я буду очень спокоен, но я уже не смогу быть человеком… Моя жизнь кончена… Я всё потерял… Я оказался между землей и небом… Я с ума схожу? Схожу или уже сошел с ума! Спаси меня!

Он сам высвободился из объятий Балаша и смотрел на сына так, точно ждал от него чуда. Один лишь Аллах ведает, сколько боли он вынес, но что мог поделать Балаш?

Балаш встал и надел пальто. На улице пошел мелкий снежок, даже в темноте это было заметно. Снег начался бесшумно, и постепенно всё вокруг побелело.

Посмотрев из окна на улицу, Балаш застегнул пальто.

Отец дышал с трудом, словно задыхался. Он стал похож на ребенка: в детстве Балаш с другими ребятами так играли. Сдерживая икоту, задерживали дыхание, доводя самих себя почти до обморока… Возможно, отец сдерживал рыдания. Балаш принес ему воды и силой заставил ее выпить, чтобы прекратить икоту.

– Я иду в город.

Отец смотрел на него воспаленными, слезящимися, страшными глазами.

– Куда ты идешь?

– Хочу посмотреть, что стало с моей семьей.

Отец поднялся на ноги.

– Теперь? После того, как убили Мадине?

– Но что-то же я должен сделать!

– А что ты можешь сделать, кроме как попасться им в лапы? Всё необходимое мы сделали: она уже похоронена.

Отец схватил Балаша за руку, силой усадил его. Балаш вспомнил о сыне.

– А сын мой, твой внук… Где он?

– Мы его взяли к себе. Твой дядя хотел его забрать, но я не отдал. Сказал: это мой сын.

– А мать… Мать что делает?

– Плачет. Всё время плачет. Старушке не выдержать. Я это знаю…

И опять голос отца стал надтреснутым. У Балаша сильно болела голова. Было такое ощущение, словно мозг вот-вот взорвется. Как он зашел в этот тупик? Как они все до этого дошли? И кто станет следующей жертвой? Дядя, тетя, мать, отец – он ведь с ног падает – или сынок его, сейчас наполовину сирота, а вскоре, может быть, и полный сирота… И расти будет с чужими, если вообще выживет. За что он – его сын – должен страдать? За что они все страдают, что это за судьба, кто им предопределил ее? Будь проклята эта несчастливая участь! Будь проклята поломанная жизнь! Будь проклята разлука!

Но нужно было покончить со всем этим. Больше терпеть у Балаша не было сил. И он опять встал, и отец снова спросил:

– Куда ты?

– Пойду объявлю о себе.

– И что дальше?

– А мне уже всё равно.

Отец немного повысил голос:

– Всё равно? Это теперь-то?! Теперь, когда ради тебя погиб человек, а другой человек умирает от горя? Нет, я тебе не позволю. Ты должен бежать. Я дважды одной дорогой не хожу. Я доведу это дело до конца.

– Я то же самое говорю, – сказал Балаш. – Хочу покончить с этим.

Отец преградил ему путь.

– Это же бессмысленно! Зачем тогда погибла твоя жена? Ты сделаешь смерть ее напрасной! И кто тогда ответит за ее кровь?

Балаш сказал:

– Тот же, кто и за кровь других! Разве ты сам не говорил, что, возможно, убито до тысячи людей?

Но отец стоял твердо.

– Нет, так нельзя решать. Я настаиваю на другом. Завтра или послезавтра ты отправишься в путь. Сегодня ночью я устрою побег Эмрану. Выведу из камеры как бы в туалет.

Балаш вздохнул.

– Этот путь ни к чему не приведет.

– Нет, как раз сейчас до границы можно добраться. Основные дороги были перекрыты, всех обыскивали, но сейчас, говорят, полегче стало. Если упустим время, то армия дойдет до Джульфы, пусть даже и без спешки, и тогда границу уже не перейти. Сейчас только надо охотников на людей избегать. Тех самых боевиков! Они сейчас везде.

Охотники на людей! Боевики! Люди в штатском, которые убивают, кажется, лишь для того, чтобы убить. В этом всеобщем озлоблении их ведь ничто не остановит…

Балаш, сколько ни думал, никак не мог понять причин этой жестокости. Он помнил, когда отец собирался резать барашка, он удирал из дома, чтобы не видеть этот процесс. У них с Мадине только что родился их сыночек, и отец, чтобы отметить рождение внука, купил на базаре хорошенького барашка цвета светлой хны, очень игривого, который повсюду бегал следом за ними по двору и своим маленьким влажным и быстрым язычком лизал их руки и лица, так щекотно было… И вот настало время забоя, и отец вымыл барашка, положил его головой к Кибле. Прочитал «бисмилля» и сказал Балашу держать его за ноги, но Балаш не смог преодолеть себя и выскочил из дома прочь, и бродил по городу так долго, что барашка успели не только зарезать, но и разделать тушу. А вот теперь он слышит об охотниках, которые убивают уже не баранов, а людей, и расчленяют их тела, и бросают куски тел в разных местах, намеренно растаптывая все обычаи и даже достоинство мертвых. Как они могут творить это? До чего же дошел человек?! Балаш даже теперь не верил тому, что это происходит.

Он долго, задумчиво глядел на отца. Жалко было отца: тот на глазах разваливался на части. Отец принужден был делать прямо противоположные дела, мыслить и жить как бы в разных направлениях. И в этом своем раздерганном состоянии он все-таки мог кое-что организовывать! Было уже ясно, что он принял твердое решение, от которого ничто его не отвратит. И Балаш подчинился этому решению отца, но спросил о своем сыне:

– Когда ты его мне принесешь?

– А зачем? Хочешь увидеть?

– Нет, хочу взять его с собой.

Отец изумился:

– Взять с собой? Как же это? Теперь ведь он без матери…

– Я должен взять его, отец, – сказал Балаш. – Он единственное, что у меня остается. Единственное, что может меня сохранить живым.

Отец задумался.

– Но он же свяжет тебя по рукам и ногам. Как можно в такие морозы брать с собой двухлетнего ребенка? Он умрет в дороге, до границы не довезешь.

– Но если останется здесь, тоже неизвестно, ждет ли его лучшая участь. Разве ты сам не рассказывал, как полковник бросил в печь хлебопекарни сына федая?

– Так то бы сын федая. И это был единичный случай.

– А ты думаешь, они будут сверяться с моими бумагами – федай я или нет? Сейчас ведь верблюда убивают вместо лисицы, а лисицу вместо верблюда!

– Боевики теперь больше о грабеже думают, чем об убийствах. Грабеж и изнасилования!

– Изнасилования? – Балаш вздрогнул.

Отец был вынужден пояснить, хотя видно было, что ему тяжело говорить об этом, он буквально выдавливал из себя слова:

– Да… Слава Аллаху, нас не обесчестили. Мы пережили смерть, но не бесчестье.

И опять он ушел в себя. Он больше ничего не говорил и уже не рыдал. Сидел, словно застывшая статуя. А снег на улице усилился, и на всем проспекте Саттар-хана уже было белым-бело. Проехал грузовик – в сторону городской управы – площади, где недавно располагался Совет Демократической республики. Грузовик был военный, и Балаш отступил от окна. В комнате стало светлее – может, от снега за окном или оттого, что глаза привыкли к темноте, так же как они привыкают к свету.

За спиной Балаша послышалось шуршание: отец вспомнил о какой-то бумаге, которую он принес в кармане и теперь разворачивал. Он объяснил, что эти листовки расклеены на многих стенах, и он сорвал одну из них, чтобы принести Балашу – сам прочесть не успел. Но читать в полумраке было невозможно, и пришлось воспользоваться спичками отца – пока спичка горела, пока пальцы выдерживали ее жар, можно было читать…

…эти грязные одержимые бесом субъекты, под именем Демократической партии, получают указания из-за горы Каф, опоясывающей всю землю…

Новая спичка:

…подлые убийцы, шарлатаны и бездельники, грязная накипь без веры и убеждений, отрицая бытие Всевышнего Аллаха, не понимая религии и не зная, что такое честь…

Новая спичка:

…веление Всевышнего Творца – джихад, а заместители на земле пророка Мухаммеда (да благословит его Аллах и приветствует) отдают тебе, благородный мусульманский народ Ирана, следующее повеление: во благо Отечества…

И еще одна спичка, но она не зажглась, и отец смотрит вопросительно:

– Что пишут?

– Ничего серьезного. От имени исламских улемов, но без подписей. Думаю, фальшивка.

– От боевиков всего можно ожидать. Грудь собственной матери укусят.

Отец собрался уходить.

– Сейчас я уйду, сын. Завтра к вечеру будь готов! Я всё для тебя соберу. И для моего внука соберу теплой одежды и еду. И будем надеяться на Всевышнего! Хотя говорят, что сеющий ячмень пшеницу не пожинает. Но сегодня царствует вражда, а вера потеряна. Возможно, случай тебе поможет добраться до безопасного места и спастись.

Балаш не знал, что ответить. Он не мог отвести взгляда от белого снега на улице.

И было то, что было…