Не всегда сбывается так, как ты думал о ней. Я имею в виду работу. Ту самую вещь, за которой все бегают и уж точно не предполагают, что она сама придет к тебе, как дичь приходит на охотничий кордон. Но к Балашу она пришла сама, и как же счастлив он был, что нашел почтенную профессию! Диктор радио и плюс к тому корреспондент газеты «Азербайджан»; работой этой он решил заниматься с предельной старательностью, чтобы не подвести поверившего в него Дузгуна. Самый смелый полет фантазии никогда не обещал ему ничего подобного, а теперь это было в реальности!

Вначале не предполагалось, что дикторство займет много времени: всего день в неделю. Позже этой работы стало больше.

Тем первым морозным утром, возвращаясь домой, по дороге на Шахгули Балаш завернул в лавку и купил два кило хорошей ирис-нуги. Зима пришла с холодами, и сладости могли и порадовать, и поддержать силы. Можно было после этого повернуть в сторону гор и идти по улице Аун бен Али, Балаш срезал напрямик, так не терпелось домой. Наверняка и жена его, Мадине, и мама, Малахат, очень обрадуются его новой работе. Вчерашний продавец на рынке сегодня стал диктором, а завтра – журналист! Удивительная эпоха! Кого-то она отправляет в бега и скитания, а кого-то возносит к вершинам уважения в родном городе! И с такой скоростью, что голова кругом идет. Нам всегда кажется, что это мы строим планы на жизнь. Не зная, что иногда она строит планы за нас.

Двор их дома окружала глинобитная стена, верх которой, чтобы не размыло дождем, был выложен обожженным кирпичом. И с кирпичей этих свисало несколько фонарей – побольше и поменьше. Зимой снег над фонарями таял и стекал водой по стене, так что казалось: фонари распустили длинные волосы и ждут его, Балаша, домой. Как любил он свой родной дом с этими светильниками на стене, с окном его комнаты, выходящим на улицу! При стуке дверного молотка Мадине бежала открывать ему, и распахивала двери настежь, и помогала втащить во двор тележку, после чего он совал руку в карман и высыпал ей деньги в ладони:

– Держи, пересчитай! Боюсь, в уборной просыплю.

Но в этот день дверь настежь не распахнулась. Был полдень, и Мадине не ждала Балаша. Спросила из-за двери:

– Кто там?

– Я! Открывай! – ответил он.

Открыв, она с удивлением на него глядела.

– Что случилось, Балаш?

– А разве должно было что-нибудь случиться?

– А куда ты утром ушел без предупреждения? Почему тележку не взял?

– Тележка отменяется.

– Как так?

– А вот так! – и Балаш протянул ей коробку со сладостями.

– Что это? – спросила Мадине.

– Первоклассная ирис-нуга.

– Это я вижу. Но зачем?

– Потому что я нашел новую работу. Жареная картошка закончена. Я не мелкий торгаш!

Мадине словно джинна увидела:

– Вай-й! Бисмилля!

Вся в тревоге, она так и ела Балаша глазами, и он торопливо, прямо здесь, у дверей, выложил ей все свои новости. Он ожидал, конечно, что неверие ее сменится радостью, но того, что это случится так быстро, он не предполагал. Тут-то и понял Балаш, как хотелось его жене, чтобы он нашел работу получше прежней. Хотя она ни разу на это даже не намекнула. Какая же хорошая жена она была! Жалобы и нытье – она вовсе не знала, что это такое. Трудностей жизни она словно бы вовсе не видела, а просто делала свое дело. Словно вовсе не плоха и так была их жизнь и имела то, что называют словами «довольство» и «спокойствие». Мадине, можно сказать, пропала зря. Ни за что. А так вообще-то не должно было быть, это было несправедливо. Очень несправедливо…

Та осень была дождливая. Облака собирались на склонах горы Саханд, густели и, превратившись в черные тучи, шли в атаку на город. Грозовые тучи опоясывали склоны гор Эйнали и Баба-баги и сверкали молниями, гремели громом, и ливень так хлестал, будто сель начинался. О такой погоде говорят, что небеса прохудились или разверзлись: всё, что было в этих тучах, изливалось на город… Крыша их с Мадине комнаты потекла. Сначала в одном-двух местах, потом больше. Они уже и спали, прижавшись к стенке. И ковры уже все скатали, и всё время Мадине нужно было вновь бежать к свекрови за новым тазиком или миской, их подставляли под протечки… Но скоро вновь не хватало, и Мадине опять с улыбкой к маме Балаша: «Опять у нас нехватка, матушка!»

А матушка беспокоилась, как бы в этой сырой комнате любимый внучек не простудился и не заболел. И всё говорила: переезжайте в наши комнаты, а они отвечали: завтра, но завтра опять откладывали, и наконец-то дождь кончался, хотя капать с потолка еще продолжало и день, и другой, а там снова дождь, и опять всё по новому кругу… Любая другая женщина ожесточилась бы, а Мадине – нет. Она словно всё это считала неотъемлемой частью жизни. Может, и спокойствию своему она научилась от Малахат, от мамы Балаша.

– Здравствуй, мама!

Мама уже почти ослепла. Глаза поразила катаракта, но операция была возможна, и они ждали очереди. Увы, так никогда и не дождались, потому что Балаш бежал, Мадине убили, а мать от переживаний слегла с лихорадкой и умерла. Умерла от болезни, но на самом деле от горя. Отец остался один. С работы его вышвырнули, а дом был весь полон тяжких воспоминаний. Так пойду я куда глаза глядят, – сказал он и так и сделал. И стал бродячим торговцем, примерно таким же, каким был одно время его сын Балаш; то есть они как бы поменялись местами.

И вот хотя глаза матери почти не видели, но запахи она хорошо чувствовала. Так и сказала:

– Чую я: пахнет!

Балаш расхохотался. Он любил поострословить при матери.

– Пахнет человечиной, мама? Как тот людоед в сказке говорил?

– Нет! – ответила она.

– То есть как это нет, мама? Я что, не человек, по-твоему?

Он поднес к ее лицу коробку со сладостями. Она втянула запах, ощупала, поняла, что это такое. Но радость ее тут же сменилась заботой.

– Так то, что ты добыл, отдал за это?

Только что закончилась Вторая мировая война, но бедность была повсеместной и отнюдь не поощряла мотовство. Доходы у всех были скудны, а центральное правительство помогать и не думало. Помощь приходила лишь из советского Азербайджана. Газета «Азербайджан» печатала сводки: восемьсот тонн сахара, триста шестьдесят тонн муки, сто пять тонн пшеницы, ткани в количестве… Тогда не думали, что это определенная увертюра, считали это просто гуманизмом и конфузились от такого великодушия северных братьев. Правительство Хакима аль-Молька и Кавама о нас не подумало, а вот азербайджанские братья, те и Гитлера разгромили, и всё, что было, потратили на войну, но вот опять подтягивают пояса и, хоть сами страдают от нехваток, но посылают нам. Они подтверждают то, что мы – южные и северные – одно народное тело, которое разорвали на две части. С кровью и жестокостью разорвали! А если бы это было не так, разве бы в таких бедах подумали бы о нас? (Правда, если когда-нибудь дойдет до воссоединения, до того, что можно будет покончить с этой вековой разделенностью, то суть окажется в том, чтобы мы к ним присоединились, а не они к нам, ибо раз помощь идет оттуда, то и центр тяжести у них: там, где газета «Правда», там, где истина, где справедливость и взаимопомощь, и все «товарищи»… Хотя присоединение и накладывает необходимость видоизменения.)

Балаш рассказал и матери о своей новой работе и о том, что жизнь станет полегче. Бедная матушка тоже обрадовалась. Веселилась прямо по-детски и не скрывала от них своей радости. Балаш угощал ее сладостями.

– Кушай, мама. Скоро мой голос с каждого столба заговорит!

И вдруг мать опечалилась.

– Как со столба? Зачем это тебе нужно?

Он опять начал ей объяснять:

– Я же сказал: часть моей работы проходит на радио.

– Я это поняла, но не думала, что ты будешь выступать через микрофон!

– А что плохого в этой работе?

Мать задумалась. Интересно, о чем? Балаш это понял не сразу.

– Но отец как же? Как отец?

И вдруг Балаш похолодел. Во всей этой суете он и забыл об отце. Отец служил в армии и с самого начала не принял демократического движения Азербайджана.

– Это не люди – нелюди, – говорил отец. – Внутри страны создают другую страну. Хотят нас оторвать от центра и сделать иностранной марионеткой. А если в один прекрасный день русские безбожники перестанут давать сахар и муку с пшеницей, мы же с голоду сдохнем. Нас растопчет северный медведь!

Балаш пытался переубедить отца:

– Во-первых, сам центр, за который ты ратуешь, согласился на автономию Азербайджана, официально ее признал, следовательно, это – закон. Аты ведь человек законопослушный? Кроме того: что для нас вообще сделало центральное правительство? Ни дорог, ни водопровода, ни больниц, ни школ. Третья по величине провинция страны игнорируется. А демократы за считанные месяцы – посмотри! В Тебризе, Хое, Текабе, Серабе, Ардебиле – если бы не они, народ бы уже к людоедству перешел. А чем дальше от городов, тем хуже. Ты думаешь, правительство Кавама вообще помнит, что в Азербайджане есть города? Вообще они в расчет нас принимают? Учитывают нас в своих планах? Открой глаза на положение дел, отец, чтобы увидеть истину! Демократы не болтают – они работают. Работают не покладая рук, а народ ведь не глуп, видит, потому и переходит на их сторону.

– Ты правду сказал, сынок, кое-что они сделали. Но ведь это для пропаганды, чтобы перетянуть народ на свою сторону. Чтобы обмануть народ, чтобы забыли об их преступлениях.

Такие споры отца с сыном тянулись порой далеко за полночь, и безрезультатно. В конце концов отец наносил разящий удар:

– Ну хорошо, раз ты так убежден, чего же медлишь? Вступай в их партию!

Балаш смеялся:

– Ты же знаешь, отец, я не люблю политику. Я имена-то их деятелей партийных толком не помню.

Отец ничего не отвечал, но, видимо, рад был это услышать…

И вот теперь отец узнает, что Балаш пошел на них работать… И матери, и жене, и самому Балашу стало не до радости. Радость на этом закончилась. Нужно было думать, как примирить с этим отца. Решили, что газета неважна: там вообще неясно, будут ли печатать его имя под материалами. А вот радио раньше или позже станет для отца «бомбой»…

Решили ничего об этом отцу не говорить.

– Я нашел работу в типографии. И точка на этом!

Так они и сделали. Но скрывать долго не удалось. Вскоре после начала дикторской работы отец разворчался:

– …Чего только народ не болтает! Пришел конец света. Вера и религия прахом пошли. Напраслину возводят среди бела дня!

Они пили чай всей семьей, и мать спросила:

– Что случилось, отец? О чем ворчишь?

Отец рассказал, что один его сослуживец якобы слышал голос Балаша по радио. Якобы он читает стихи, новости и тому подобную чушь.

У Балаша пересохло в горле, и он украдкой глянул на Мадине. Она тоже выглядела встревоженной. В этот день мать хорошенько протопила очаг, и было тепло. Они все собрались в этой жаркой комнате, и крошку-сына – всеми любимого – распеленали, он спал себе безмятежно, щеки аж разгорелись от тепла. В годовалом возрасте его отняли от груди и теперь кормили печеньем с коровьим молоком и тому подобным, каждое утро за питанием ходили на угол к бакалейщику.

За столом установилось тяжелое молчание. Отец даже не спросил Балаша, справедливы ли обвинения против него, настолько был уверен в их вздорности. Вместо этого он заговорил о том хорошем, басовитом голосе, который был наследственным в их роду. О том, что его собственный покойный отец обладал очень красивым голосом и пел азан. И все люди квартала с его голосом начинали и заканчивали день. И если голос его вдруг не звучал, то все считали, что он заболел, и тогда дом наполнялся посетителями. «Что с Кербелаи? Почему не слышим его?»

Тяжелое настроение этого вечера так сжало горло Балашу, что он совсем не мог ничего сказать. Еле выговорил, что его клонит в сон, и ушел в их с Мадине комнату, а завтра пошел к Дузгуну и, ничего не сказав об отце, попросил его, если возможно, освободить от дикторской работы. «Если возможно» – но это оказалось невозможным…

Недели две продолжалось такое неустойчивое положение дел, но однажды вечером отец вернулся домой мрачнее тучи. Все поняли, что скрывать дольше не получится. Таким мрачно-напряженным, буквально искрящимся напряжением, отца давно не видели. Как говорится, если ударить ножом, кровь не проступит. Значит, он сам слышал Балаша по радио.

Несмотря на холод, отец ходил и ходил по двору и курил сигарету за сигаретой. Наконец позвал Балаша, и тот предстал перед ним словно обвиняемый.

– Скажи, сын, кормил ли я тебя хлебом, заработанным нечестным путем?

– Нет.

– А учил ли я тебя пользоваться нечестно заработанным?

– Нет, – ответил Балаш, опустив голову.

– Учил ли я тебя продавать Родину?

– Нет.

– Учил ли я тебя врать и вранье повторять?

– Нет.

– Учил я тебя зарабатывать на хлеб любым, самым нечестным путем?

Нет.

Отец всё ходил, и курил, и всё задавал свои вопросы, на которые Балаш, не поднимая глаз, отвечал одним «нет». Наконец отец остановился, и посмотрел на сына в упор, и спросил громовым голосом:

– Так почему тогда?!

Тут уже сын должен был поднять глаза и увидеть взгляд налитых кровью отцовских глаз и его всклокоченные волосы – а ведь отец всегда аккуратно причесывался. И Балашу стало жалко отца, и на миг он раскаялся в том, что делал… Лучше бы он продолжал торговать картошкой! Работал бы на том же крытом рынке. Лучше бы он не пошел тогда к Дузгуну…

Но можно ли было теперь это отменить? Дело было сделано. И, как ни тяжело было противостоять отцу, он должен был защищаться. Должен был заявить, что всё это не только ради куска хлеба. Заявить, что у него есть убеждения, ради которых он и работает. И он постарался ответить вежливо, чтобы не оскорбить отца…

– Выслушай, папа! Ты рано утром уходишь в гарнизон и возвращаешься поздно вечером. Ты не знаешь, как люди живут, что творится в стране. Правительство Пехлеви нас ни во что не ставит, так же как и курдов. Считает нас лишь помехой. Они хотели бы, чтобы мы всегда жили в отсталости, нищете и бесправии. Они о нас не заботятся, ни одной стоящей вещи не сделали для третьей провинции страны. Все национальные богатства присваивают себе, немного тратят на Тегеран, и до свиданья! Тысяча семей благоденствует и крадет всё подчистую при помощи американцев с англичанами. О тяготах народа вообще не ведают. Не понимают, как мы мучаемся. И вот в этих условиях возникло правительство автономии, чтобы вернуть нам принадлежащее по праву. Наша власть снизила цены и создала изобилие продуктов. Сахар был 80 риалов за кило, стал 50 риалов; мясо было 25 риалов за кило, стало 18 риалов. Пришел порядок и безопасность, знаешь сам! Уличную преступность и хулиганство, разбой на дорогах искоренили. Начисто! Построили школы, асфальтовые дороги. Книги! Учебники на азербайджанском, а кроме того… Народ не слепой, видит их дела, сравнивает с центральными властями. И хоть ты у них на жалованье, ты тоже не можешь отрицать факты!

Отец вскипел:

– Да, я у них на жалованье, и я не привык есть хлеб и разбивать солонку! Я служу центральному правительству, а не этой местной кучке, вроде вас, которая именует себя почему-то «национальной властью». Докуда простирается их «национальная власть»? Они даже Казвин не включили в автономию: вы, мол, не азербайджанцы. Словно Казвин на другом языке, чем мы, говорит. Называют себя «национальным правительством»! Вам самим-то не смешно от этого? Да если бы мне она предложила – ваша «национальная автономия» – платить хоть золотом червонным, я бы, ни минуты не сомневаясь, служить им отказался. Вы даже дерево спилите – и то оно на вашу сторону упадет! Попомни мои слова! Я говорю это не потому, что центр мне платит. Пусть даже правительство Пехлеви – Кавама и впрямь на руку нечисто, но они мусульмане, как и мы. А мы лучше погибнем, чем согласимся с безбожниками-коммунистами. Вспомни Саттар-хана: он ведь иностранцам не служил!

Балаш ответил так:

– Во-первых, я только сочувствующий, а не член партии. Поэтому не стоит на меня со всей яростью обрушиваться. И ты, действительно, отец, защищаешь правительство, проворовавшееся сверху донизу. Если бы этот центр сам в себя верил хотя бы настолько, насколько ты в них веришь! Меньше всего в них верят они сами. В противном случае они бы не назначали только родственников на все посты, не закрывали бы каждый день по газете. Они бы дали людям высказаться! Почему не дают? Потому что, кроме своих, ни на кого не надеются. Они сами в себя не верят, знают, как непрочно сидят. Посмотри на названия газет, ясно станет, как они душат прессу и заставляют молчать людей. Каждый день газета запрещается: был «Иран», теперь «Арс», был «Рахбар», теперь «Горизонты Азии», был «Наш Иран», теперь «Битва», «Знамя», «Народ»… Это всё названия газет, которые были запрещены и вынуждены были выходить под другими названиями, а потом и их закрывали… Если даже слово сказать не дают, неужели ты думаешь, дадут занять должность или сделать что-то для страны? Сам центр силенок ни для чего не имеет, потому сажает на ключевые посты безвольнейших людей, послушных лакеев, чтобы не упустить из рук ничего и держать все в своей узде. Итог такого правления закономерен. Одна трагедия за другой, везде семейственность, клановость, коррупция. Если критерий – послушность, тогда на должности никого, кроме своих, ставить не будут. Оправдывают себя протестами, которые иногда случаются: дескать, чтобы не было этого, и ставим родственников. Продажность в государстве и экономике тотальные…

.. Такой вот у них с отцом вышел спор. И отец так возненавидел сына после этого, что примирение уже стало невозможным. Сказал, что вместе они жить не будут. До конца недели приказал сыну переехать в другое жилье и запретил матери до конца жизни даже имя Балаша при нем произносить. Объявил Балашу, что если они еще раз встретятся, одному из них не жить… Даже во время переезда семьи Балаша отец пальцем не двинул, чтобы помочь им.

– Кто сел на чужого коня – вскоре слетит наземь. У них, кроме зависти, ничего нет! Ты умри, тогда я буду жить! Попомни мои слова! Этой власти, ради которой ты так убиваешься, такие, как ты, нужны лишь для пушечного мяса, и ничего более. Со временем это станет ясно. Шайтан вас побери! Ухо, которое слов не слышит, получит камнем.

И всё сбылось именно так, как предрекал отец. Всех принесли в жертву: тысячи людей, хотя поверить в это вначале нельзя было, – и людей, и их семьи.

У Балаша тогда не было иного выхода, кроме как просить о помощи Дузгуна и радиокомитет. Он сказал, что отец выгнал его из дома, но скрыл, почему. Дузгун, однако, догадался: учитель Балаша был проницателен.

– Вот так, значит! – сказал Дузгун. – Господин капитан не смог с тобой ужиться?

Балаш сказал просто: у него нет крыши над головой. Тогда ему нашли полуподвальное помещение на окраине, туда он и перевез жену и сына.

А потом и зима закончилась. Хотя всякий раз, когда Балаш вспоминал заплаканные глаза матери, он весь закипал. Какой умолял свою мать не плакать! Сколько раз он повторял ей, что слезы вредны для нее. Но разве мать могла не плакать? Мать есть мать…

Иногда днем во время отсутствия отца он заходил домой повидать ее и с удивлением узнавал, что время вовсе не залечило обиду и что отец, наоборот, всё больше ожесточался против него. Отец, действительно, проклял его и считал, что разрыв между ними окончателен и не подлежит отмене. Разрыв безжалостный… Упаси бог от таких разрывов!

Их семейство распалось, и ничего тут не поделать.